Чтение онлайн

— Эхъ, народъ нынче, — говорилъ Евстигнй подошедшему Макару. — Ночка захватитъ, ужъ и валится. — Приди теперь воръ.

— А я то что? — сказалъ Макаръ. — Я этаго сна, чтобы и знать, — не знаю.

— Толкуй больше, ты, я чай, на возу день пролежалъ, за двумя сыновьями въ старикахъ, а какъ я нони 3 осьмини смахалъ гречи, солнце еще во гд было, да возилъ, такъ руки то не знаю мои ли, чужія ли.

— Эка диво! слабъ ты больно.

— Ослабешь. Ты не ослабнешь. Вишь курдюкъ то налъ, съ тебя портки не стащишь, а съ меня ползутъ.

— Да ужъ ты завистливъ больно на работу. Сталъ бы я биться, отдалъ бы землю, али безъ отдачи собралъ повозку, темной241 ночки дождался, да и съ Богомъ.

— Чтожъ, ступай, ктожъ тебя держитъ. —

— А то и держитъ, что мн слава Богу есть причемъ жить. Ай, ай, держи, — закричалъ Макарка на крикъ товарища и пошелъ подъ гору.

Какихъ бы мы ни были лтъ — молодые ли старые, — куда мы ни242 посмотримъ вокругъ себя ли, или назадъ, на прежде насъ жившихъ людей, мы увидимъ одно и одно удивительное и страшное <явленіе> — люди родятся, ростутъ, радуются, печалуются, чего то желаютъ, ищутъ, надются, получаютъ желаемое и желаютъ новаго или лишаются желаемаго и опять ищутъ, желаютъ, трудятся, и вс — и т, и другіе — страдаютъ, умираютъ, зарываются въ землю и изчезаютъ изъ міра и большей частью и изъ памяти живыхъ, — какъ будто ихъ не было и, зная что ихъ неизбжно ожидаютъ страданія, смерть и забвеніе, продолжаютъ длать тоже самое.

Зачмъ? Къ чему? трудиться, достигать желаемаго, когда все кончится болзнью, страданіемъ, смертью и забвеніемъ. Мой удлъ страдать, мучаться и умереть. Если уже это неизбжно, то не лучше ли скоре, чмъ обманываться и ждать этаго? И какая разница между 80243 годами жизни и однимъ часомъ, когда мн предстоитъ вчность, безконечность времени, — смерти, безжизненности.

Для того, чтобы продолжать жить, зная неизбжность смерти, (а знаетъ эту неизбжность и 10 лтній ребенокъ) есть только два средства; одно — непереставая такъ сильно желать и стремиться къ достиженію радостей этаго міра, чтобы все время заглушать мысль о смерти, другое — найти въ этой временной жизни, короткой или долгой, такой смыслъ, который не уничтожался бы смертью. — И вс люди, которыхъ я зналъ и знаю, я самъ въ разныя времена моей жизни, вс люди прошедшаго, жизнь которыхъ я знаю, жили и живутъ или отдаваясь страстямъ, чтобъ заглушить мысль о смерти, или направляя жизнь такъ, чтобы дать ей смыслъ, неуничтожаемый смертью.

Только какъ исключеніе являются т, всегда и всмъ ужасающіе, люди, которые не въ силахъ стремленіями страстей заглушить мысль о смерти и не въ силахъ найти смыслъ жизни, <сами> убиваютъ себя.

Желанія, заглушающія мысль о смерти, всегда свойственны человку, всегда одн и тже, особенно ярко они видны у дтей, для которыхъ такъ естественно изъ за вчно новыхъ, само собою возникающихъ желаній не видть предстоящей смерти, что этотъ путь жизни понятенъ всякому.

Другой путь, направляющій стремленія человка такъ, чтобы жизнь получала смыслъ, неуничтожаемый смертью — точно также простъ и естествененъ для человка, не разрушившаго т врованія, которыя были внушены ему при его воспитаніи и рост. Путь этотъ есть вра. Нтъ народа изъ тхъ, которыхъ мы знаемъ и можемъ знать, въ которыхъ дти въ особенности матерями не воспитывались въ извстныхъ врованіяхъ.

Врованія же, всякая вра есть объясненіе смысла жизни, — такое, при которомъ смерть не нарушаетъ его, и указаніе на то, какое должно быть направленіе этой жизни, т. е. какъ человкъ долженъ направлять свою свободную волю для приданія своей жизни такого внвременнаго значенія, не исчезающаго со смертью, — указаніе, что добро и что зло. Усвоеніе извстныхъ врованій также естественно, неизбжно даже, какъ увлеченіе желаніями и страстями. Точно также, какъ желанія и страсти, не дожидаясь нашего выбора, втягиваютъ и влекутъ за собою, точно также, не дожидаясь нашего выбора, извстное объясненіе смысла нашей жизни, — такого, который не разрушается смертью, — передается намъ вмст съ нашимъ ростомъ и воспитаніемъ.244 Объясненіе это называютъ врой, именно по тому, что оно передается отъ однаго поколнія къ другому въ дтскомъ, юношескомъ возраст — на вру. Оно не доказывается, не объясняется, потому что ребенку нельзя доказывать и объяснять, а передается, какъ истина — плодъ несомнннаго знанія, имющаго245 сверхъестественное происхожденіе. <И оно не можетъ не быть передаваемо, потому что безъ него нельзя воспитывать ребенка.

(Когда объясненіе это не дается, какъ несомннное знаніе, имющее сверхъестественное происхожденіе, то оно доказывается и объясняется, и тогда оно становится наукой — философіей.) Но такъ какъ ребенку и юнош нельзя передать философскаго ученія, не насилуя его, ибо по нетвердости своего ума и діалектики онъ, не будучи въ силахъ отрицать, приметъ всякое [ученіе], то философія никогда не могла быть передаваема и не передавалась растущимъ поколніямъ, а всегда передавалась вра.>

Везд, всегда, сколько я видлъ и понималъ въ моей 50-лтней жизни, сколько я могъ понять въ изученіи жизни далеко живущихъ отъ меня и прежде жившихъ, я видлъ, что люди не могутъ жить и не живутъ вн этихъ двухъ путей жизни.

Всегда и везд также неизбжны желанія и страсти человка, какъ и передача ему извстныхъ врованій, объясняющихъ для него <вчный> невременный смыслъ жизни.

Одинаково невозможенъ и непонятенъ представляется человкъ, не имющій страстей и желаній, какъ и человкъ, не имющій врованій, объясняющихъ для него смыслъ жизни и уничтожающій смерть.

Случай тхъ дикихъ, о которыхъ пишутъ путешественники, какъ неимющихъ никакихъ врованій и тхъ, между нами живущихъ людей, которые, отрицая всякое врованіе, полагаютъ, что воспитываютъ дтей вн всякаго объясненія смысла жизни, не уничтожаемаго смертью, могутъ казаться намъ исключеніями только по тому, что мы по отношенiю дикихъ, слишкомъ мало зная и языкъ и воззрнія дикихъ, не умемъ для себя выразить ихъ врованій, по отношенію же отрицающихъ вру въ нашемъ обществ изъ за отрицанія вншнихъ формъ, не замчаемъ тхъ врованій, который они кладутъ въ основу своих объясненій смысла жизни. —

Всякій дикій считаетъ или не считаетъ хорошимъ и дурнымъ что нибудь, кром удовлетворенія своихъ страстей. Если нтъ, если онъ не знаетъ различія хорошаго и дурнаго, кром въ своихъ тлесныхъ вкусахъ, то онъ не человкъ; если же онъ считаетъ по мимо и противно своимъ страстямъ одно — хорошимъ, другое — дурнымъ, — хотя бы убійство своего врага онъ считалъ хорошимъ, — у него есть врованія, которыя даютъ вчный смыслъ его жизни, и, какъ онъ получилъ ихъ отъ предковъ, такъ и передаетъ своимъ потомкамъ. Если мыслящій человкъ, мысленно отвергающій всякія врованія, знаетъ различіе между добромъ и зломъ,246 <то> знаніе этаго различія есть врованіе.

Пускай онъ думаетъ, что онъ отвергъ всякую вру, что одинъ разсудокъ открылъ ему это, <хотя и легко бы убдиться, что разумомъ можетъ быть доказано, что причина и что слдствіе, но то, что добро и что зло, не можетъ быть доказано разумомъ,> но все таки, полагая, что человкъ, жертвуя своими стремленіями и поборая страсти въ пользу общаго блага, длаетъ хорошо, онъ <только> вруетъ въ то, что стремленіе къ общему благу есть то, что даетъ его жизни такой смыслъ, который не уничтожается смертью. И принявъ невольно это врованіе отъ другихъ, онъ также невольно передаетъ его своимъ дтямъ.

Везд и всегда, куда ни посмотришь, — борьба, несмотря на угрожающую смерть, — [борьба] между слпымъ стремленіемъ къ удовлетворенiю страстей, вложенныхъ въ человка,247 между похотью съ требованіемъ закона добра, попирающаго смерть и дающаго смыслъ человческой жизни,248 безконечно различно выражаемаго въ врованіяхъ. Въ этой борьб всегда и везд выражается жизнь и человка и народовъ.

<Бываютъ въ жизни отдльныхъ людей времена, когда [человкъ]249 отдается однимъ страстямъ и забываетъ смерть, бываетъ, что онъ вспоминаетъ ее и не находитъ объясненія жизни, врованій, или находитъ такія, которыя боле не удовлетворяютъ его и ищетъ новыя и находитъ ихъ или смиряясь возвращается къ прежнимъ. Бываетъ, что онъ борется всю жизнь, то отдаваясь страстямъ, то вр.

Съ безчисленныхъ сторонъ можно разсматривать жизнь человка и народовъ, но я не знаю боле общаго, широкаго и заключающаго въ себ все, чмъ живетъ человкъ, какъ тотъ взглядъ на него, при которомъ главный вопросъ составляетъ эта борьба между страстями и врой въ добро.

Въ отдльномъ человк борьба этихъ двухъ началъ производитъ безчисленныя положенія, въ которыя онъ становится, точно тоже и въ народахъ.

Но въ народахъ въ продолженіе извстнаго времени, какъ во всхъ явленіяхъ, переносимыхъ отъ частнаго къ общему, различія положеній этихъ, безконечно видоизмняющіяся въ отдльныхъ лицахъ, упрощаются и получаютъ извстную правильность и законченность.