Чтение онлайн

— Обещаю, Маслова, раздеваться я буду только после того, как ты сдашь диплом на отлично. Считай это… мотивацией.

Первый вечер в его кабинете я запомнила навсегда.

Кабинет был огромным — с панорамным окном во всю стену, выходящим на сосновый бор. Стеллажи с книгами, кожаное кресло, массивный стол из тёмного дерева. На столе — два монитора, стопка бумаг и стакан с виски. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на меня, пока я устраивалась напротив со своим ноутбуком.

— Итак, — начал он. — Твоя тема: «Поведенческие аспекты принятия инвестиционных решений в условиях неопределённости». Звучит скучно. Что ты хочешь доказать?

Я замялась. На самом деле я выбрала эту тему только потому, что она казалась проходной.

— Что люди принимают иррациональные решения под влиянием эмоций, даже если у них есть все данные для рационального выбора, — протараторила я заученную фразу.

— Банально, — отрезал он. — Это знает любой первокурсник. Что нового ты привнесёшь?

Я почувствовала, как краснею. Он был прав, и от этого становилось обидно.

— Я… я думала проанализировать конкретные кейсы. Например, как страх потери влияет на выбор активов.

— Уже лучше. — Он подался вперёд, поставив локти на стол. — Но страх потери — это общее. Нужно копать глубже. Что движет конкретным человеком, когда он принимает решение? Не абстрактным инвестором, а живым. Например, что движет тобой, когда ты согласилась на эту сделку?

Я замерла. Он снова играл. Переводил академический разговор в личную плоскость.

— Страх, — честно ответила я. — Страх, что моё фото окажется в сети. Что меня выгонят из университета. Что я потеряю всё.

— Страх, — повторил он. — А теперь подумай: если бы у тебя был выбор между гарантированной потерей малого и вероятной потерей всего, что бы ты выбрала?

— Гарантированную потерю малого, — прошептала я. — Это же основы теории перспектив Канемана и Тверски.

— Именно. — Он откинулся назад, и на его губах заиграла довольная улыбка. — Ты предпочла гарантированное рабство у меня, чем риск публичного позора. Рационально. С точки зрения поведенческой экономики — абсолютно рационально.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Он выставлял меня лабораторной крысой, а мои чувства — предметом анализа.

— А что движет вами? — выпалила я. — Почему вы выбрали меня? Вы могли найти любую другую. Красивее, умнее. Моложе. Почему я?

Он замолчал. Впервые за всё время я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. Но лишь на миг.

— Потому что ты интересна, Маслова, — сказал он наконец. — Ты дрожишь, но не сдаёшься. Боишься, но дерзишь. Ты — противоречие. А я люблю противоречия.

Он встал, обошёл стол и остановился за моей спиной. Я почувствовала его руки на спинке моего стула. Его дыхание коснулось моей макушки.

— А теперь открой файл, который я тебе скинул, — произнёс он тихо. — И начнём работать. По-настоящему.

Следующие две недели превратились в пытку. Изысканную, изощрённую, доводящую до белого каления.

Каждый вечер с восьми до десяти мы сидели в его кабинете. Он действительно помогал — его замечания были острыми, точными, он указывал на слабые места, о которых я даже не думала. Мой диплом на глазах превращался из проходной работы в нечто серьёзное. Но параллельно с этим он играл со мной.

Он мог внезапно прервать обсуждение регрессионного анализа и спросить: «О чём ты думала сегодня утром, когда смотрела на меня за завтраком?» Я краснела, бормотала что-то невнятное, а он усмехался и возвращался к цифрам, словно ничего не произошло.

Он мог встать, подойти к окну и стоять там, залитый вечерним светом, так, что его силуэт прорисовывался сквозь тонкую ткань рубашки. Я сбивалась с мысли, начинала тараторить, а он, не оборачиваясь, говорил: «Помедленнее, Маслова. Ты опять глотаешь слова. Я не понимаю, что ты несёшь».

Однажды вечером, когда я особенно сильно запнулась на каком-то графике, он подошёл и встал за моей спиной. Его рука легла на мою, которая держала мышь.

— Давай покажу, — прошептал он мне в ухо.

Его пальцы, тёплые и сильные, накрыли мои и повели курсор по экрану, выделяя нужный диапазон данных. Я перестала дышать. Его грудь касалась моей спины. Запах сандала окутал меня. Он двигал моей рукой медленно, нарочито медленно, и каждый миллиметр этого движения отзывался электрическим разрядом где-то внизу живота.

— Вот здесь, — его голос вибрировал у самого моего уха, — видишь аномалию? Это точка, где инвестор принял иррациональное решение. Под влиянием эмоций. Как ты сейчас.

— Я… я не принимаю решений, — выдохнула я.

— Неправда. — Его губы коснулись мочки моего уха. Легко, почти невесомо. — Ты прямо сейчас решаешь: оттолкнуть меня или остаться. И ты остаёшься.

Он был прав. Я не двигалась. Не могла. Я хотела, чтобы это длилось вечно.

А потом он отстранился. Вернулся в своё кресло, взял стакан с виски и сказал обычным, деловым тоном:

— Продолжим. У нас ещё сорок минут.

Я ненавидела его в эти моменты. И хотела его. И он это знал.

На третьей неделе я начала замечать странности.

Сначала — мелочи. Он никогда не ел после семи вечера. Только пил виски или воду. Галина говорила, что у него «диета», но я видела, как он морщится, когда речь заходит о еде.

Потом — его режим. Он спал не больше пяти часов, но при этом каждое утро выглядел так, будто только что с обложки журнала. Однако пару раз, проходя мимо его спальни поздно ночью, я слышала, как он ворочается. Скрип кровати. Шаги. Снова скрип.

Однажды утром я спустилась на кухню раньше обычного и застала его там. Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с водой, и смотрел в сад. Пиджак висел на спинке стула, рубашка была помята. Он не слышал моих шагов, и я успела заметить то, что он обычно прятал: усталость. Глубокую, въевшуюся в кости усталость, которую не скроешь никаким костюмом.

— Доброе утро, — сказала я.

Он обернулся мгновенно. Маска вернулась на место — холодная, насмешливая.

— Маслова. Ты рано. Не спалось?