Чтение онлайн

— Как и вам, судя по всему.

— Я вообще мало сплю, — отрезал он. — Кофе?

— Сама сделаю.

Я подошла к кофемашине, чувствуя его взгляд на своей спине. Когда я обернулась с чашкой в руках, он уже сидел за столом, просматривая что-то в телефоне. Обычный. Собранный. Но я помнила ту секунду у окна. Секунду, когда он был настоящим.

Разгадка пришла случайно.

Был вечер пятницы. Он уехал на какую-то встречу, сказав, что вернётся поздно. Я сидела в его кабинете, доделывая очередную главу диплома. Принтер зажевал бумагу, и я полезла в ящик стола за запасной пачкой.

Ящик был заперт. Но ключ торчал в замке — видимо, он забыл его вынуть, когда уезжал в спешке.

Я знала, что это неправильно. Знала, что лезу в его личное пространство. Но любопытство, смешанное с тревогой, пересилило.

В ящике лежали папки с документами, флешки, визитницы. И белый конверт с логотипом «Клиника Скандинавия». Без адреса, без имени — только логотип и дата трёхмесячной давности.

Я вытащила конверт. Руки дрожали. Внутри — несколько листов, скреплённых степлером. Медицинские термины, графики, цифры. Я не понимала половины, но ключевые слова впивались в мозг, как иглы: «лейкоз», «ремиссия», «риск рецидива», «контрольная биопсия рекомендована».

Я опустилась на пол, прижимая бумаги к груди. В голове звенело. Лейкоз. У него был лейкоз. Тот шрам на боку — не просто шрам. Это был след от пересадки костного мозга. Он был болен. Тяжело, возможно, смертельно болен. А я ничего не знала. Он играл со мной, мучил, шантажировал, помогал с дипломом — и всё это время носил в себе бомбу замедленного действия.

Я не знаю, сколько просидела так. Час? Два? Звук открывающейся входной двери вырвал меня из оцепенения. Я судорожно запихнула бумаги обратно в конверт, конверт — в ящик, ящик заперла. Ключ оставила на столе. Черт, он был в замке!

Он вошёл в кабинет и замер на пороге. Его взгляд упал на меня — растрёпанную, бледную, с красными глазами, потом на — ключ .

— Ты рылась в моём столе, — произнёс он. Не вопрос. Утверждение.

— Я… принтер зажевал бумагу, я искала…

— Ложь.

Он закрыл дверь. Медленно подошёл к столу, взял ключ, повертел в пальцах.

— Что ты видела?

Я молчала, кусая губу. Он посмотрел на меня — и впервые в его глазах не было ни насмешки, ни холода. Только усталость. Бесконечная, глухая усталость.

— Что ты видела, Марина? — повторил он. И моё имя, произнесённое без «Маслова», прозвучало как приговор.

— Анализы, — прошептала я. — Клиника. Лейкоз.

Он кивнул. Опустился в кресло, откинулся, закрыл глаза.

— Давно? — спросила я.

— Десять лет. Ремиссия пять лет. Последние анализы показали… активность. Врачи рекомендуют профилактический курс.

— И ты молчал?!

Он открыл глаза. В них плескалась тьма.

— А что бы изменилось? Ты бы пожалела меня? Стала бы послушной? Или, наоборот, сбежала бы быстрее, чтобы не обременять себя умирающим?

— Ты не умираешь!

— Пока нет. — Он усмехнулся криво. — Но шансы есть всегда. Лейкоз — дама с характером. Может вернуться в любой момент.

Я встала, подошла к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде читался вызов. Ну давай, скажи, что тебе жаль. Посочувствуй. Поплачь.

Я не стала.

— Ты — идиот, Даниил Берг, — сказала я твёрдо. — Ты думаешь, я осталась здесь только из-за шантажа? Из-за диплома? Из-за твоих игр?

— А из-за чего ещё?

— Из-за того, что ты — единственный человек, который видит меня. По-настоящему. Не серую мышку, не дочь алкоголички, не нищую студентку. Ты видишь меня. И я… я вижу тебя. Даже когда ты прячешься за своим цинизмом и властностью.

Он молчал. Смотрел на меня, не отрываясь. А потом схватил за руку и рванул на себя. Я упала ему на колени, и его губы впились в мои. Жадно, яростно, отчаянно. Он целовал меня так, словно это был последний поцелуй в его жизни. Его руки сжимали мои плечи, талию, зарывались в волосы.

— Ты невозможна, — выдохнул он, отрываясь. — Ты должна была испугаться. Убежать.

— Я не убегу, — прошептала я. — Даже не надейся.

— Тогда ты ещё большая дура, чем я думал.

— Возможно. Но это мой выбор.

Он смотрел на меня долго-долго. А потом его лицо смягчилось. Впервые за всё время он выглядел не как хищник, а как человек. Уставший, напуганный, но живой.

— Условия меняются, Маслова, — сказал он. — Теперь ты знаешь мой главный секрет. И если ты остаёшься, то остаёшься навсегда. Я не отпущу тебя. Ни через месяц, ни через год. Ты понимаешь?

Я кивнула.

Он поднял меня на руки и понёс в спальню.

Он сел на кровать, оказалась на его коленях, ноги все еще обвивали его спину. Он потянулся и поцеловал меня. Не нежно — жадно, требовательно, словно пытался впитать меня через губы. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала, хватаясь за его плечи. Рубашка под моими пальцами была тёплой, влажной от напряжения, и я сжала ткань так, что костяшки побелели.

— Я хочу тебя, — выдохнул он, отрываясь. — Прямо сейчас. Я не могу больше ждать.

Он приподнял меня, как пушинку, удерживая рукой на весу. Снял ремень, брюки упали в ноги. Он приземлился обратно на край кровати.

Задрал подол моего сарафана, и прохладный воздух коснулся моих бёдер. Я ахнула, но не от холода — от того, как его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, вверх, к кружевной кромке трусиков.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу.

— Это не страх.

Его пальцы отодвинули тонкую полоску кружева в сторону, и я почувствовала, как влажный воздух касается самой чувствительной части меня. Я была готова — уже давно, с того самого момента, он начал со мной играть — всё это скапливалось внутри, превращаясь в тугую, пульсирующую пружину.

Он не стал тратить время на прелюдию. Его пальцы коснулись меня там, и я застонала, откидываясь назад на его крепкие руки. Я была мокрой — не просто влажной, а истекающей, готовой принять его.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, и его большой палец надавил на клитор.

Я вскрикнула, подаваясь бёдрами навстречу. Он гладил меня круговыми движениями, и через несколько секунд горячий, твёрдый член уперся в моё бедро.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Его зрачки были расширены почти на всю радужку, оставляя лишь тонкий ободок арктической синевы. На скулах горел румянец, губы припухли от поцелуев. Он был прекрасен в своей несдержанности — впервые я видела его таким: не контролирующим, а отдающимся моменту.