Чтение онлайн

– Нет, возможно! Она не только владеет искусством, обладая непревзойденным художественным чувством, но и имеет характер. А ты часто говорил мне, что не принципы, а личности с характером движут веком.

– Что ж, когда мы пойдем?

– Постой-ка, сегодня вторник. Давай назначим на завтра. Завтра она играет Джульетту.

– Хорошо. В восемь часов в «Бристоле». Я приведу с собой Бэзила.

– Пожалуйста, Гарри, не в восемь! В половине седьмого. Мы должны там быть до того, как поднимут занавес. Вы должны увидеть ее в первом акте, когда она встречается с Ромео.

– В половине седьмого! Что это за время? Все равно что пить чай с мясной закуской или читать английский роман. Только в семь. Ни один уважающий себя джентльмен не ужинает до семи. Ты собираешься встречаться с Бэзилом до театра? Или мне следует ему написать?

– Милый Бэзил! Я не виделся с ним неделю. Просто чудовищно с моей стороны, ведь он прислал мне мой портрет в совершенно восхитительной раме, которую сам сделал, и, хотя я немного ревную к картине, где я на целый месяц моложе, должен признать, я от нее в восторге. Наверное, будет лучше, если ты ему напишешь. Не хочу встречаться с ним наедине. Он говорит вещи, которые мне неприятно слушать. Дает добрые советы.

Лорд Генри улыбнулся:

– Люди любят давать другим то, что необходимо им самим. Я бы назвал это наивысшей щедростью.

– О, Бэзил – прекрасный человек, но, по-моему, немного филистер. Я это понял, когда познакомился с тобой, Гарри.

– Мой дорогой мальчик, Бэзил вкладывает в свою работу все, что есть в нем прекрасного. В результате для жизни у него не остается ничего, кроме предрассудков, принципов и здравого смысла. Из тех художников, которых мне довелось знать, самыми приятными оказывались те, кто как художники никуда не годились. Хорошие художники просто живут в своих творениях, а следовательно, сами по себе совершенно неинтересны. Великий поэт, по-настоящему великий поэт – самое непоэтическое создание на свете. Зато поэты средней руки абсолютно восхитительны. Чем плачевнее рифмы, тем оригинальнее внешность. Сам факт опубликования сборника второсортных сонетов делает человека совершенно неотразимым. Такой поэт собственной жизнью воплощает поэзию, которую не в силах создать. Но есть и другие. Эти, наоборот, пишут стихи, которые не осмеливаются воплотить в жизнь.

– Так ли это на самом деле, Генри? – сказал Дориан Грей, надушив свой платок из большого флакона с позолоченной пробкой, стоявшего на столе. – Но раз ты говоришь, то, вероятно, так. Однако мне пора. Меня ждет Имогена. Не забудь про завтра. До свидания!

Как только юноша вышел, тяжелые веки лорда Генри опустились, и он задумался. Нет сомнения, что к очень немногим людям он относился с таким же жгучим интересом, как к этому мальчику, и все же столь безумное обожание Дорианом другого человека не вызывало в нем ни капли раздражения или ревности. Ему было даже приятно. Юноша становился еще более интересным предметом изучения. Лорд Генри всегда увлекался методами естественных наук, но обычные объекты исследований казались ему банальными и несущественными. Поэтому, закончив препарировать других, он перешел к препарированию самого себя. Человеческая жизнь – вот что представлялось ему единственным объектом, достойным внимания. Все остальное, по сравнению с ней, не имело никакой ценности. Верно и то, что, наблюдая жизнь, в удивительном котле которой перемешаны страдание и наслаждение, невозможно ни скрыть лицо за прозрачной маской, ни уберечь свой разум от паров серы, затуманивающих воображение чудовищными фантазиями и ужасными мечтами. Там варятся такие хитрые яды, что для определения их свойств нужно сначала испытать их на себе. Некоторыми странными болезнями приходится переболеть, лишь тогда ты понимаешь их природу. Но зато какая тебя ожидает награда! Каким удивительным становится мир! Проследить невероятную и суровую логику страсти и окрашенную чувством жизнь интеллекта – увидеть, где они встречаются, а где расходятся, в какой момент они созвучны, а когда между ними наступает разлад, – не в этом ли величайшая радость! И разве важно, какова цена? За такие ощущения можно отдать что угодно.

Лорд Генри понимал – и от этой мысли его агатовые глаза заблестели от удовольствия, – что именно его слова, мелодичные, произнесенные певучим голосом, обратили душу Дориана к этой белоснежной девушке и заставили склониться перед нею. Юноша был во многом его творением. Он помог ему повзрослеть раньше времени. Это кое-что да значило. Обыкновенно люди ждут, когда жизнь сама откроет им свои секреты, но немногие избранные познают тайны жизни еще до того, как покров с них снят. Иногда такое происходит под воздействием искусства, главным образом литературы, имеющей дело непосредственно со страстями и разумом. Но случается, вместо искусства появляется неординарная личность и исполняет его роль, по сути, сама превращаясь в произведение искусства, ибо жизнь тоже имеет свои изысканные шедевры, как поэзия, скульптура или живопись.

Да, юноша повзрослел раньше времени. Он собирает урожай, когда на дворе еще весна. В нем бьются страсть и жизнелюбие юности, но он уже начинает разбираться в самом себе. Какое удовольствие за ним наблюдать! Это создание с прекрасным лицом и прекрасной душой изумляет. Неважно, как все закончится или, вернее, как всему суждено закончиться. Мальчик подобен одному из великолепных персонажей живой картины или пьесы, чьи радости нас не трогают, но чьи горести бередят в душе чувство прекрасного и чьи раны кажутся нам алыми розами.

Душа и тело, тело и душа – какая в них заключена тайна! Ведь в душе есть животные свойства, а в теле – проблески духовного начала. Чувства могут делаться более утонченными, а разум способен деградировать. Кто скажет, где заканчивается зов плоти или где начинается физическое влечение? Как же примитивны случайные определения дежурных психологов! И вместе с тем как трудно разобраться в мнениях различных психологических школ! Можно ли считать, что душа, сделавшись тенью, обитает в царстве греха? И действительно ли в душе заключено нечто телесное, как полагал Джордано Бруно? Отделение духа от материи есть таинство, но и соединение духа с материей тоже таинство.

Лорд Генри задумался: способны ли мы сделать психологию наукой столь исчерпывающей, что нам раскроется суть самого маленького ростка жизни? Но пока что мы никак не можем понять себя и редко понимаем других. Опыт не имеет этической ценности. Это всего лишь слово, придуманное человеком для обозначения своих ошибок. Моралисты, как правило, рассматривали опыт как средство предостережения, приписывали ему некую этическую способность влиять на формирование характера, превозносили как фактор, который учит, что следует делать и чего следует избегать. Но в опыте нет побуждающей силы. В нем так же мало действующей причины, как и в самом сознании. В действительности он говорит лишь об одном: что наше будущее будет таким же, как наше прошлое, и что грех, однажды совершенный нами с отвращением, мы потом повторим многократно, но с удовольствием.

Лорду Генри было понятно, что экспериментальный метод остается единственным способом, с помощью которого можно осуществить научный анализ страстей, и Дориан Грей, несомненно, подходящий объект, который вроде бы обещает привести к ценным и полезным выводам. Неожиданная безрассудная влюбленность юноши в Сибил Вейн представляла для лорда Генри существенный интерес как психологический феномен. Безусловно, в его любви присутствовало любопытство – любопытство и желание обрести новый опыт. И все же эта страсть была не примитивной, а весьма сложной. Когда исключительно чувственные инстинкты молодости преобразились благодаря работе воображения, составляющие элементы этой страсти превратились в нечто, казавшееся самому юноше не связанным с чувством и потому представлявшее для него чрезвычайную опасность. Именно страсти, о природе которых мы себе лжем, более всего мучат нас. Тогда как самые слабые побуждения – это те, природу которых мы хорошо понимаем. Нередко, когда мы думаем, будто ставим эксперимент над другими, мы в действительности ставим его над собой.

Так размышлял лорд Генри, когда послышался стук в дверь, вошел его камердинер и напомнил, что пора одеваться к ужину. Лорд Генри встал и посмотрел на улицу. Закатное солнце зажгло золотисто-красным светом верхние окна домов напротив. Стекла горели, словно листы раскаленного металла, и небо над ними напоминало своим цветом увядшую розу. Он подумал о молодой и огненно-яркой жизни своего друга и о том, чем ей, возможно, суждено завершиться.

Когда лорд Генри вернулся домой в половине первого ночи, на столе в холле его ждала телеграмма. Он открыл ее и увидел, что послана она Дорианом Греем и тот извещает его о своей помолвке с Сибил Вейн.

– Мама, мамочка, я так счастлива! – шептала девушка, уткнувшись лицом в колени увядшей и усталой женщины, которая сидела спиной к яркому, режущему глаза свету в единственном кресле их обшарпанной гостиной. – Я так счастлива! – повторила она. – Ты тоже должна быть счастлива!

Миссис Вейн поморщилась и положила свои худые, покрытые висмутовыми белилами руки на голову дочери.

– Счастлива! – повторила она. – Я счастлива, Сибил, только когда вижу тебя на сцене. Ты не должна думать ни о чем другом. Мистер Айзекс очень помог нам, и мы должны ему немало денег.