Чтение онлайн

Девушка подняла голову и надула губки.

– Денег, мама? – воскликнула она. – Что значат деньги? Любовь выше денег.

– Мистер Айзекс заплатил нам вперед пятьдесят фунтов, чтобы покрыть долги и купить приличную одежду Джеймсу. Не забывай об этом, Сибил. Пятьдесят фунтов – это очень большая сумма. Мистер Айзекс проявил исключительную заботу.

– Но он не джентльмен, мама, и мне не нравится, как он со мной разговаривает, – сказала девушка. Она поднялась и подошла к окну.

– Не знаю, как бы мы без него справились, – проворчала пожилая женщина.

Сибил Вейн рассмеялась, встряхнув головой.

– Нам он больше не нужен, мама. Теперь нашей жизнью управляет Прекрасный Принц.

Она остановилась. Кровь прилила к ее щекам, румянец, точно роза, оттенил лицо. Частое дыхание раскрыло лепестки ее губ, и они задрожали. Знойный ветер страсти овеял девушку, пошевелив изящными складками платья.

– Я люблю его, – просто сказала она.

– Дитя неразумное! Дитя неразумное! – запричитала, как попугай, мать, и взмахи рук с фальшивыми кольцами на корявых пальцах лишь придали гротеска ее словам.

Девушка снова рассмеялась. В ее голосе слышалась радость запертой в клетке птицы. Глаза подхватили мелодичный смех и засияли ему в унисон, потом они на мгновение закрылись, словно желая спрятать какую-то тайну. Их взгляд, когда они вновь распахнулись, был затуманен мечтой.

Из потертого кресла с девушкой заговорили тонкие губы мудрости. Они призывали к благоразумию и приводили выдержки из книги малодушия, в которой автор имитирует здравомыслие. Девушка не слушала. В оковах своей страсти она ощущала свободу. С нею был ее принц – Прекрасный Принц. Она взывала к памяти, чтобы воскресить его образ. Посылала душу на поиски, и душа возвратилась с находкой. Его поцелуй снова горел на губах девушки. И векам становилось тепло от его дыхания.

Тогда Мудрость решила действовать иначе и заговорила о том, что надобно навести справки и все выяснить. Молодой человек, возможно, богат. В таком случае хорошо бы подвести дело к замужеству. Но волны житейской хитрости разбивались, не достигая ушей девушки. Стрелы коварства не попадали в цель. Она лишь видела, как шевелятся тонкие губы, и улыбалась.

Внезапно ей захотелось говорить. Ее растревожила эта многоречивая бессловесность.

– Мама, мамочка! – вскричала она. – За что он так сильно меня любит? За что я его люблю, мне понятно. Я люблю его, потому что он такой, какой должна быть сама любовь. Но что он видит во мне? Я его не стою. И все-таки – не знаю почему, – хотя я понимаю, что не ровня ему, во мне нет чувства униженности. Я испытываю гордость, огромную гордость. Мама, ты любила отца так же, как я люблю Прекрасного Принца?

Пожилая женщина побледнела под толстым слоем пудры, ее сухие губы искривила судорога боли. Сибил бросилась к ней на шею и поцеловала.

– Прости, мама. Я знаю, тебе тяжело говорить о нашем отце. Но это оттого, что ты его очень любила. Не печалься. Сегодня я так же счастлива, как ты двадцать лет назад. Ах, как я хочу, чтобы это счастье длилось вечно!

– Ты слишком молода, детка, чтобы думать о любви. К тому же что тебе известно о молодом человеке? Ты даже не знаешь его имени. Вся эта история совершенно некстати. Кроме того, теперь, когда Джеймс уезжает в Австралию, у меня столько дел. Должна сказать, что тебе следует проявить к нам больше внимания. Однако, как я уже говорила, если тот молодой человек богат…

– Ах, мама, мама! Позволь мне быть счастливой!

Взглянув на нее, миссис Вейн сжала дочь в объятиях одним из тех деланых, театральных жестов, которые так часто превращаются у актрисы во вторую натуру. В этот момент дверь открылась и в комнату вошел молодой человек плотного телосложения, несколько неуклюжий в движениях, с растрепанными каштановыми волосами, крупными руками и ногами. В нем совсем не было изящества сестры, поэтому об их близком родстве трудно было бы догадаться. Миссис Вейн перевела взгляд на юношу, и ее улыбка стала шире. Она мысленно подняла сыновний статус до уровня публики и не сомневалась, что tableau [32] получилась удачная.

– По-моему, ты могла бы приберечь для меня несколько поцелуев, Сибил, – добродушно проворчал паренек.

– Да? Но ты же не любишь, когда тебя целуют, Джим, – воскликнула девушка. – Ты ужасный старый медведь!

Подбежав, она обняла брата.

Джеймс Вейн с нежностью посмотрел в лицо сестре.

– Давай выйдем прогуляться, Сибил. Похоже, я больше никогда не увижу этот жуткий Лондон. Во всяком случае, желания у меня точно нет.

– Сын мой, как ты можешь говорить такие ужасные вещи! – сказала миссис Вейн. Она со вздохом взяла пестрое театральное платье и начала его латать. Ее немного огорчило, что сын не присоединился к совместным объятиям. Это добавило бы красок мизансцене.

– Почему бы мне не говорить, мама? Я и в самом деле так думаю.

– Ты делаешь мне больно, сын. Я уверена, что ты вернешься из Австралии богатым человеком. В колониях, по-моему, нет хорошего общества и нет ничего, что его бы напоминало, поэтому, нажив состояние, ты должен вернуться в Лондон и занять здесь достойное положение.

– Хорошее общество! – пробормотал парень. – Не желаю о нем слышать! Я хочу заработать денег и забрать вас с Сибил с подмостков. До чего же я ненавижу театр!

– Ах, Джим! – смеясь, воскликнула Сибил. – Какой ты злой! Но мы правда прогуляемся? Вот чудесно! А я боялась, что ты уйдешь прощаться с друзьями – с Томом Харди, который подарил тебе эту страшную трубку, или с Недом Лэнгтоном, который потешается над тобой, когда ты ее куришь. Как приятно, что ты проведешь со мной последний день перед отъездом. Куда же мы пойдем? Может быть, в парк?

– Я слишком плохо одет для парка, – нахмурившись, ответил он. – Там гуляют одни франты.

– Ерунда, Джим, – прошептала она и погладила рукав его куртки.

После минутного колебания Джим наконец сказал:

– Ладно. Только одевайся быстрее.

Сибил, танцуя, вышла из комнаты. Было слышно, как она поет, бегом поднимаясь наверх. Ее маленькие ножки протопали у них над головой.

Два или три раза Джим прошелся по комнате. Затем повернулся к застывшей в кресле фигуре.

– Мама, мои вещи готовы? – спросил он.

– Да, готовы, Джеймс, – ответила она, не поднимая глаз от шитья. Несколько последних месяцев ей все время было неловко, когда она оставалась наедине со своим грубоватым и суровым сыном. Будучи человеком ограниченным, она в глубине души впадала в смятение, стоило их взглядам встретиться. Ее беспокоило, что он что-то подозревает. Наступившее молчание, ибо сын больше ничего не сказал, стало невыносимым. Тогда она начала жаловаться. Женщины защищаются нападением точно так же, как нападают путем капитуляции.

– Надеюсь, Джеймс, ты будешь доволен жизнью моряка, – сказала она. – Но не забывай, что это твой собственный выбор. Ты мог бы найти место в адвокатской конторе. Поверенные – уважаемое сословие, в провинции их приглашают к обеду в лучшие дома.

– Терпеть не могу конторы и клерков, – ответил он. – Но ты права. Я сам выбрал этот путь. Я только хочу сказать, чтобы ты опекала Сибил. Не допусти, чтобы с ней что-то случилось. Мама, ты должна за ней присматривать.

– Джеймс, какие странные вещи ты говоришь! Конечно, я присматриваю за Сибил.