Чтение онлайн

– Делай что хочешь, - говорю я, и понимаю, что это правда.
– Мне уже все равно. Пусть будет по-твоему.

– Заметано, - в ее голосе снова появляется эта хитрая нотка, и я почти вижу, как она улыбается своей хищной улыбкой.
– Я все устрою в лучшем виде. Поверь, они еще пожалеют, что вообще родились на этот свет.

– Хорошо.

– Держись, ладно?
– внезапно ее голос становится мягким, почти нежным.
– Для него. Для Саши.

– Постараюсь, - это все, что я могу сказать, потому что никаких других обещаний дать не могу.

Она кладет трубку, и в квартире воцаряется тишина. Я возвращаюсь в комнату, где Саша лежит с закрытыми глазами, но, когда я сажусь рядом, он открывает их. Его глазенки, обычно такие яркие и живые, сейчас кажутся потухшими от болезни.

– Мам... Это чай?
– его голосок звучит слабо, но в нем уже нет того страха, что был вчера.

– Да, солнышко, - я поднимаю кружку, чувствуя, как тепло от нее согревает мои холодные пальцы.
– С малиной, как ты любишь.

Подношу чашку к его губам, осторожно поддерживаю его за спину. Он делает маленький глоток, морщится от кислинки, но потом пьет.

– Вкусно?
– спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– М-м, да, - он слабо улыбается, и эта улыбка стоит всех мучений.
– Спасибо.

– Всегда пожалуйста, родной, - глажу его по горячей щеке, чувствуя, как под пальцами пульсирует лихорадочный жар.
– Скоро полегчает. Обязательно полегчает.

За окном окончательно рассвело, и первые настоящие лучи солнца заливают комнату теплым светом. Где-то там, за горизонтом, начинается новый день, день, когда все может измениться.

Но здесь, в этой комнате, есть только мы двое, я и мой сын. И пока он нуждается во мне, никакая месть в мире не сможет быть важнее этого.

Глава 12

Марго

Закат растекается по небу. Я сижу в плетеном кресле на террасе Олиной квартиры, сжимая в руке телефон. Экран то загорается, то гаснет: я открываю контакты, тычу в имя «Марго», но так и не решаюсь позвонить.

– Ты что, собираешься его съесть?
– Оля щурится, поднося к губам бокал с гранатовым соком. Лед уже растаял, оставив на стекле мутные разводы. Ее взгляд скользит по моему лицу, выискивая слабину. Ветер шевелит ее волосы, и запах дорогих духов смешивается с терпким ароматом граната.

– Нет, просто...
– вздыхаю, перекатываю телефон в ладони. Пластик нагрелся от моих пальцев, стал липким.
– Хотел проверить, не писала ли она.

– Ох, как трогательно, - она ставит бокал с такой силой, что сок расплескивается по стеклянной столешнице, оставляя кроваво-красные капли. Ее губы подрагивают не от волнения, нет, это от злости, которую она не может скрыть.
– Сидишь здесь, со мной, а голова там, в их квартире. Может, тебе вообще к ним вернуться?

– Не начинай, Оль. Я просто переживаю за сына.

– Ага, конечно, - она резко встает, подходит вплотную.
– Ты же сам сказал, что уходишь ко мне! Сам решил, что больше не можешь жить с ней! А теперь сидишь и трусишься над телефоном, как школьник перед первой любовью.

Я отстраняюсь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В горле пересыхает, и каждый глоток воздуха обжигает, будто наглотался дыма.

– Это не дрожь. Я...
– глотаю ком в горле, - Я оставил его одного, Оль. С температурой под сорок. Ты хоть представляешь, каково это?

– Представляю, - ее голос становится тише, но от этого только опаснее, как шипение змеи перед ударом. Она скрещивает руки на груди.
– И знаешь, что еще представляю? Что через несколько месяцев у тебя будет еще один ребенок. Или тебе наплевать на нашего малыша, и еще неизвестно как эта ветрянка на нас с ним отразиться?!

– Ты же прекрасно понимаешь, почему я ушел. Ветрянка опасна для беременных. Я не мог рисковать тобой и... Нашим ребенком.

Слова застревают в горле, как кость. Где-то глубоко внутри клокочет вина за сына, оставшегося одного в полутемной квартире, за его испуганные глаза, когда я уходил. Но здесь, на этой проклятой террасе, признаться в этом - значит дать Оле новое оружие против себя.

– Но рискнуть оставить сына одного, это пожалуйста?
– ее ладонь со всей силы бьет по стеклянной столешнице. Звонкий удар эхом разносится по террасе. Стакан подпрыгивает, падая на бок, и последние капли сока медленно растекаются по гладкой поверхности, образуя причудливые узоры, похожие на следы от слез.
– Ты вообще слышишь себя? Мы или они? Два стула не занять.

Я вскакиваю, отхожу к перилам, загнанный в ловушку ее вопросом. Прутья холодные под пальцами, пропитанные вечерней сыростью.

Внизу уже зажглись фонари, выстроившиеся в бесконечные цепочки. Машины ползут вдалеке, как светляки в темноте, такие маленькие и незначительные с этой высоты.

– Черт возьми, Оля! Я не бог, чтобы всем угодить!
– поворачиваюсь к ней, и голос звучит хрипло, будто бежал километры, задыхаясь от собственной лжи. В груди колотится сердце, выбивая яростный ритм.
– Да, я испугался за тебя. Да, пожалел сына. И да, я не знаю, как теперь жить с этим.

Она медленно подходит, останавливается рядом.

– Здесь не надо знать, как жить со всем этим. Здесь нужно решать, либо ты окончательно уходишь от нее, либо...
– ее пальцы скользят по моей груди, цепляются за пуговицы рубашки, будто хотят разорвать ее, добраться до сердца и вырвать его, чтобы больше не мучилось, - уходишь от меня. Полумер мне не нужно. Да и тебе, чтобы вот так не крыло.

– Прекрати это! – хватаю ее руку, останавливая.
– Ты же знаешь, что не могу просто взять и вычеркнуть Сашу из жизни.

Хотя тут я ей вру. Я просто хочу запасной аэродром сохранить. Сохранить тех, к кому смогу вернуться, не потеряв баллов у общества.

– А я могу, - она высвобождается одним ловким движением, отступает на шаг. Ее глаза блестят в свете заката, как два кусочка льда.
– Выброси его из головы. Или я выброшу тебя.

– Хватит, - говорю тихо.
– Никого выкидывать не надо. Я сам разберусь.

Оля вдруг улыбается, сладко, неестественно. Ее губы растягиваются в идеальной улыбке, но глаза остаются холодными, пустыми, как окна брошенного дома.

– Ладно, - она снова подходит, обвивает руками мою шею. Ее пальцы в моих волосах, слегка дергают их, будто держат на поводке.
– Тогда думай лучше о приятном. О моих новых купальниках, например. О том, как мы будем загорать в Италии...
– ее губы касаются моего уха, горячие, влажные, оставляя после себя липкий след.
– ведь ты же не оставишь меня? Ни за что?