Чтение онлайн

— Внукам своим буду показывать!..

Законно: идея-то была его. Он придумал, что надо бы и ворота камнем облагородить, а ты, Гаврила, лишь скумекай как, да практически осуществи: хорошее, а главное — справедливое — разделение обязанностей! Гаврила решение нашёл — а куда, с другой

стороны, ему деваться оставалось? Камень к камню (каждый — на свою сторону), фактически, приклеил, да так, что тот не только не отвалился, с железными воротами выезжая — заезжая, но даже удар бампера неопознанной машины, что разворачивалась, видимо, у входа, выдержал — не дрогнув. А ворота в этом месте чуть согнулись. Сразу же над въездом камеру повесили. Чтоб было Мише кого в лес везти.

И в самой уже «оконцовке», когда, как сказал Слава: «Они увидели всю грандиозность всей твоей работы!» — Миша посоветовал мне:

— А ты клеймо бы своё на каком-то камне оставил!

А что — чисто по-масонски! Но…

— Я не тщеславен.

— Это не тщеславие, — возразил Миша, — это другое: «Здесь трудился раб Божий…». Э-э, не-не — я не в том смысле!..

После одной истории приснопамятной они с Гришей уже боялись слово лишнее в мой адрес сказать. «Фильтровали базар»!

Даже извиниться, подчас, перед ними за это хотелось — честное слово!

Какой уж тут лес?!

Гаврила не был наш тщеславен,

Он славы бренной не искал.

Важнее было, чтобы камень

Покрепче за него стоял.

Так что, не боялся я никого — камень будет стоять за меня!

* * *

— Ты, Люб, извини, что я сегодня квёлый такой — чего-то… депрессняк какой-то.

Мы выходили из стеклянных дверей на улицу.

— Ты знаешь, у меня тоже депрессняк, — понурив голову, внезапно сказала она. — Поэтому — не провожай меня: мне надо побыть одной!

И быстро пошла прочь. А мне осталось лишь опустошённо наблюдать, как своей скользящей походкой моё счастье стремительно бежало от меня. И совершенно бессмысленно было догонять, пытаясь отыграть у жизни ещё несколько его мгновений…

Кого же она мне напоминает своей походкой — побежкой?

Я глядел ей вслед, пока она полностью не скрылась из вида. А потом поковылял домой — шагами медвежонка…

* * *

А ещё Слава, когда как-то проболтался я ему, что Наталья Алексеевна, приезжая посмотреть за ходом работ, только мне Никитку («Алексей, вы присмотрите немного — я в дом быстренько забегу!») на получасовое попечение и доверяет, уважительно заметил:

— По законам сицилийской мафии, кто с ребёнком крёстного отца понянчился, тот уже умрёт лёгкой смертью — если вдруг убить надумают. Вот так!

И на том спасибо — уже было дело! Хотя…

Одно лишь непонятно было,

О чём у Миши бы спросил:

Будь сицилийцем наш Гаврила —

Законы б мафии он чтил?

Вряд ли — свои имеем понятия!

…А хозяйка мне чадо драгоценное доверять стала, думаю, после случая того — на крыльце ушаковского дома произошедшего. Сидел я, весенним ливнем от камня прогнанный и загнанный под козырёк парадного входа, на перевёрнутом ведре; сюда же, «выгнанные» текущим хозяйским осмотром внутренних работ, вывалили на перекур все строители — сплошные, получалось, изгои! И к нам же, ускользнув от отвлёкшейся на какой-то момент Натальи Алексеевны и потерявшего бдительность Миши, пулей выскочил полуторагодовалый Никита.

Совершенно инстинктивно, с ведра чуть только зад и приподняв, выбросил я, в преграждение пути к крутым ещё малышу ступеням, руку — шлагбаум.

— Спасибо, Алексей! — через несколько мгновений подхватывая шустрого беглеца, по-человечески искренне поблагодарила хозяйка. И выразительно обернулась к равнодушно покуривавшему тут же Костику. Что и стоял много ближе, и, пользуясь моментом женского наклона, совсем не на то глаза пялил.

«Вот уж, действительно, дрянь!»

Так Гаврила в нежданное совершенно доверие и втёрся. Сидя на ведёрке ровно. Занимал теперь наследника то ключом от шлифовальной машинки — блестящим, то камушком, что, в ведро с водой падая, диковинные брызги вызывает. Любовь к труду попутно прививая и от ступеней лестницы вниманье детское ежеминутно отвлекая. Тех самых ступеней, что вот-вот оживут торопящейся походкой лёгких ног, к совершенно счастливой, чистой, безоглядно доверчивой улыбке ребёнка. Той, что не ведает ещё

ни о серьёзности жизни человеческой, ни о зыбкости её устоев, ни о предательстве любви…

* * *

— Пойми — ведь это было предательство!

Всё не могли забыть здесь турнира! Точнее — несостоявшейся для меня вечеринки…

Ничего не возражая Татьяне — возразить особо было нечего, и уж совсем не хотелось, — я выбрел в полуночную кухню. Разложив, для вида, черновики писанины и учебники испанского, а теперь ещё и английского («В море! В море!..») языков, на деле же выудил из амбарной тетради стопку чистых листов формата А4. Если сложить каждый лист вчетверо и разрезать — получится бумажный квиток, вполне подходящий размером для уличного столбового объявления.

Каменный век? Да! Но надо пробовать сейчас все варианты, не брезгуя и этим — мне нужен один-единственный заказ у какой-то бабушки на даче! И очень возможно, что на рукописное-то объявление кто-то и клюнет — почему нет? По объявлению в газете, во всяком случае, пока никто не позвонил.

Зима? Не сезон? Конечно! Но кому-то — пусть кому-то одному из тысяч всех остальных! — возможно, срочнейшим порядком нужно тепло в дачном его доме — в том, в котором он живёт.