Чтение онлайн

— Кто?

Я часто моргаю, изображая идиотку и повторяю жеманно:

— Кусечки. Хочешь, буду так тебя звать?

— Вот это уже помогает. Кажется, я больше тебя не хочу.

Я снова смеюсь и произношу ласково:

— Какой же ты придурок.

— Но что-то во мне есть, да? — интересуется с ухмылкой.

Я вздыхаю. Мне хочется спросить, что мы будем делать дальше, но вряд ли смогу получить ответ на этот вопрос. Интересно, Мирон вообще мог бы полюбить одну девушку? Так, чтобы навсегда.

— Принести тебе твой ананас? Коктейль в нем, наверное, уже вскипел.

Я киваю:

— Самое время напиться.

Андропов лезет на камни и приносит нам выпить и свой телефон. Поясняет как-то смущенно:

— Красиво. Давай я тебя сфотографирую?

Я теряюсь:

— Не привыкла быть по другую сторону кадра.

— Ты же девочка. Разве вы не любите красивые фотки на пляже?

— О, — хмыкаю, не сдержавшись, — тебе лучше знать, что любят девочки.

— Ага, — соглашается легко, — Мирона Андропова.

Я перевожу на него удивленный взгляд, и Мирный мне подмигивает. Очевидно, специально меня дразнит. Сволочь какая.

Я отпиваю коктейль через трубочку и морщу нос. Говорю:

— Ладно, будем считать, что это глинтвейн.

Потом поднимаюсь и произношу решительно:

— Окей. Уговорил. Давай фоткаться.

— Снизу, чтобы ноги были длиннее?

— Это все, что ты знаешь о композиции кадра?

— Будь добра, встань и позируй. Сейчас не ты командуешь.

Я усмехаюсь и, преодолевая смущение, делаю, как он говорит. Сначала стараюсь выглядеть выгодно: выпрямляю спину, правильно ставлю ноги, взбиваю волосы. Потом начинаю дурачиться. Пародирую пучеглазых осьминогов, забираю у Андропова очки, надуваю щеки, целую свои нарукавники, как будто это мускулы. Мирон смеется над моими актерскими этюдами искренне, много фотографирует. Потом делает со мной селфи и говорит:

— У нас вообще есть общие фотки?

— Конечно, — отвечаю моментально.

Когда он поворачивается ко мне, добавляю со смущением:

— Ну, детские. Например, где мы с тобой на одной лошади на карусели. Помнишь?

Мирон улыбается:

— Я тогда злился. Хотел кататься один.

— Ты всегда злишься, — пожимаю плечами.

Пока Андропов отходит, чтобы положить телефон, я снова усаживаюсь на отмели по-турецки и пью из ананаса.

— Горячий? — спрашивает Мир.

— Ты?

Он смеется:

— Я имел в виду коктейль. Но спасибо.

— Я не сказала «да».

— А целовалась так, как будто бы сказала…

Совсем не деликатно я бью Андропова в плечо. Он ойкает и потирает место удара, но улыбается широко. Господи, как же я люблю эту улыбку.

— Так что, попробуем еще раз поплавать? — спрашивает Мирон.

Я смотрю, как он зачерпывает мокрый песок одной рукой и вместе с водой переливает его в другую руку. Потом поворачивает голову и перехватывает мой взгляд.

Добавляет:

— Я буду держать себя в руках. Постараюсь.

— Мирон, — произношу с укоризной.

Он встает и протягивает мне ладонь:

— Давай. Ты не можешь всю жизнь сидеть на берегу.

— Тут безопасно, — я поднимаю на лоб его очки и щурюсь от яркого солнца.

— И скучно.

Подумав, я берусь за его руку, и он помогает мне подняться. Потом каким-то быстрым движением обхватывает меня за талию и разворачивает к себе. Наклоняется и целует. Его мягкие губы прижимаются к моим коротко, но крепко, мокрые волосы касаются моего лица, пальцы сжимают мой бок так же быстро и жадно.

Когда он отстраняется, я потерянно ловлю ртом воздух. Грудная клетка движется в одном ей ведомом ритме, а внутри то ли огромная черная дыра, которая меня поглощает без остатка, то ли солнце, которое стремится даже не согреть, а спалить все вокруг к чертям. Одним словом, у меня внутри точно какое-то космическое явление. И все это — от одного короткого поцелуя.

Андропов улыбается широко, чуть сощурившись. Поясняет:

— Это я так. Перекусить перед диетой.

— Ты придурок, знаешь об этом? — стараюсь спрятаться за притворным возмущением.

— Напоминай почаще, Пантера. Когда-нибудь я запомню.

— Что за новое прозвище?

Он пожимает плечами:

— Старые больше не работают. Подбираю варианты.

Мир тянет меня за руку, и я послушно следую за ним. Потому что иногда стоит идти туда, где страшно.

Мирон

Вечером мы идем в ресторан. На Айе свободное белое платье, подол выше колена, а спина полностью открыта, если не считать тонких перекрестных бретелек. Ее загорелая кожа кажется еще темнее. Она много смеется, иногда смотрит на меня из-под ресниц так призывно, что больших усилий стоит просто оставаться на своем месте. Даянова вся какая-то живая. Когда начинает рассказывать о фотографии, так широко жестикулирует и так увлекается, что я любуюсь. Ее хочется слушать.

Она смущается, когда родители говорят ей тосты. Они очень ее любят, это сквозит в каждом слове, а я, напротив, не могу заставить себя сказать хоть что-то. Отец бросает на меня многозначительные взгляды, один раз толкает кулаком в бок, и я морщусь. Это схема привычная. Он всегда заставлял меня брать Айю с собой, дарить ей цветы на праздники, приглашать на медляки и поздравлять хотя бы парой банальных фраз.

Что я могу сказать ей сейчас?

Что она кажется мне безумно привлекательной? Что мне хочется касаться ее каждую секунду? Что мне интересно ее слушать и по кайфу смеяться над чем-то вместе?

Смотрю, как Ай собирает пальцами конденсат с кувшина сангрии, рассказывая о том, как училась плавать. Слова подбирает осторожно, темп речи замедляется, а взгляд подергивается легкой дымкой. Вспоминает, как целовались?

Меня и самого воспоминаниями в темечко бьет. Губы, которые облизывал, шея длинная, которую прикусывал. Все мое тело снова напрягается. Отвожу взгляд, но тут же возвращаюсь к Даяновой.

Несмотря на то, что мне ее хочется до горячечного бреда, ощущения в целом непривычные. Кажется, я очарован. Это слово настойчиво лезет мне в голову, и оно вообще мне не свойственно, но я никак не могу его вытряхнуть.

— Сын, — не выдерживает тем временем папа, — может быть, тоже скажешь что-нибудь? Счет уже скоро просить будем, а от тебя ни одного тоста.

Айя вскидывает на меня какой-то испуганный взгляд. Говорит:

— Он поздравил меня уже. Камера замечательная…Спасибо, Мирон.

— Без тоста нехорошо, — отрезает папа, рубанув рукой воздух.

Подзывает официанта и просит две стопки текилы.

Мама ворчит:

— Иногда мне кажется, что текилу вы любите больше, чем меня, — и поспешно исправляется, — чем нас.