Чтение онлайн

— Алин, вы с Айей — лучшие женщины этого мира, но текила — наша подружка. Может, и Мирон сподобится на поздравление, когда выпьет, мы и так весь вечер на легком топливе.

Даянова вдруг смеется. Откидывает черные волосы за спину и сообщает весело:

— Дядя Стас, честно, обожаю вас на отдыхе! В городе вы такой строгий, чисто адвокат из фильмов, а тут сразу становится понятно, в кого у Мира такое обаяние.

В конце фразы она будто пугается. Округляет глаза и прячет лицо за бокалом. Мне становится смешно. Выдала сразу все! И про обаяние, и ту форму имени, которая слетает с ее губ в моменты, когда забывается. Не помню, чтобы кто-то так меня называл, это приятно.

Подоспевший официант ставит на стол две рюмки. Из толстого стекла, с синим бортом, украшены солью и лаймом. Я медленно обхватываю ее пальцами, поднимаю в воздух и зависаю на черных глазах Айи.

Откашливаюсь и неловко начинаю:

— М-м-м…Ай…С днем рождения. Мы сегодня с тобой научились плавать, это большое дело, и я желаю тебе, чтобы ты больше не сидела на берегу. Ты…слишком крутая для этого.

Сплетаемся взглядами, и у меня за ребрами какой-то лесной пожар начинается. То, что распространяется очень быстро, и что остановить невозможно. Стихийное бедствие. Я пытаюсь улыбнуться. Затем, не отводя глаз, слизываю соль с бортика рюмки и опрокидываю в себя текилу. Когда зажимаю зубами дольку лайма, все еще смотрю на свою большую кошку. А она — на меня.

Моргаю только тогда, когда отец откашливается и говорит:

— Ну…Кажется, это лучше, чем за все предыдущие годы.

— Стас, — качает головой мама.

— Что?

Она в ответ только шикает.

Пока ждем счет, Айя лезет в пустой кувшин сангрии и достает фрукты прямо руками. Болтает тем временем:

— Оказалось, что это очень интересно. Сам фильм смотреть тяжеловато, но если концентрироваться на визуальных образах и приемах, которые надо запомнить, то чувствуешь себя в некотором роде исследователем.

Замерев с кусочком банана в тонких пальцах, она как будто только в этот момент понимает, что делает, и я вижу, как через загар пробивается румянец смущения. Улыбаюсь. Да, я очарован.

Мама подается ближе к Даяновой и тоже опускает руку в кувшин, цепляя персик. И я впервые думаю о том, насколько тонко она чувствует окружающих. Есть ли шанс, что моя симпатия оказалась незамеченной? Скорее всего, он стремится к нулю.

Расплатившись, мы выходим из ресторана в черную ночь. До виллы идти минут двадцать, и мы решаем прогуляться. Воздух густой и тягучий, какой-то осязаемый. Пахнет цветами, горячей землей и солью. Кожа сразу покрывается испариной, возможно, не только из-за жары, а еще из-за того, как в темноте светится платье Айи и две тонкие бретельки на ее спине. Образуя крест, они ассоциируются с мишенью, и именно туда я нацеливаю свой взгляд, когда тащусь сзади. Просто подыхаю, как хочу ее трогать. Мы сегодня немного подгорели, пока были на пляже, наверное, ее кожа сейчас горячая на ощупь.

Отец закидывает мне руку на плечо и говорит:

— Хороший отдых, а?

Я киваю:

— Лучший, пап.

— Я смотрю, вы с Айей уже не так ругаетесь?

— У нас…перемирие.

— Я рад, что ты взялся за голову и перестал портить ей жизнь.

— Пап, — скидываю его руку. — Отношения всегда выстраивают двое.

Он смеется:

— Только иногда не в равном процентном соотношении. Ладно, боец, пойду задвину твоей маме какую-нибудь романтичную тему.

— О, ты теперь романтик? — хмыкаю, бросив на него взгляд.

— Наверное, это морской воздух. Или жара. Или, — он понижает голос, — это любо-о-овь…

Последнее слово тянет нараспев и танцующей походкой догоняет маму, которая идет впереди. Пользуясь моментом, я тоже топлю вперед и хватаю Даянову за кончики пальцев. Она оборачивается, и я киваю на место рядом с собой.

— Ты была права, — говорю, когда мы с Ай отстаем от родителей на несколько метров, — отец на отдыхе совсем другой. Решил вот сыграть в романтика.

Мы смотрим, как родители обнимаются на ходу, а потом папа лезет в клумбу и срывает цветок. Черненькая смеется приглушенно, толкает меня плечом.

Говорит:

— Смотри на них. Двадцать лет в браке, а так любят. Потрясающе. Никогда так не хотел?

— Наверное, я об этом не думал. И вообще-то двадцать два.

— Обсчиталась, — пожимает плечами.

А я прошу внезапно:

— Расскажи про фильмы.

— Зачем?

— Ты не закончила. Нам принесли счет, когда ты говорила про поле.

— Теренс Малик, — кивает сосредоточенно, — красное платье и поле. О, знаешь, что еще интересно? За двадцать лет до этого он снял другой фильм, «Дни жатвы». Он потратил на него два года, потому что они работали только в «золотые часы».

— Это перед закатом?

— Оказывается, ты меня слушаешь, — Ай улыбается и поднимает на меня взгляд.

Ее глаза такие черные, как эта южная ночь. Скользнув рукой по ее предплечью, я обхватываю узкую ладонь.

— Мирон, — шипит испуганно, — увидят же.

— У них романтик. Никто не смотрит, — ловлю себя на том, что почти упрашиваю.

Но Даянова все равно выдергивает руку. Произносит сдавленно:

— Я так не хочу.

— А как хочешь?

— Я не буду отвечать! — возмущается шепотом.

Смотрю, как она обнимает себя за плечи тонкими руками, и чувствую себя говнюком почему-то. Наверное, ей и правда другое нужно. Даянова такая девочка, которую нельзя зажимать украдкой, целовать без последствий и трогать так, чтобы об этом никто не знал.

Но что делать, если меня несет со страшной силой, и тело реагирует быстрее, чем голова успевает соображать?

Наверное, скоро наступит момент, когда нужно будет все это решать, но сейчас я стараюсь задержаться в этом вечере, где есть только взаимное притяжение и нет обязательств.

Поэтому говорю:

— Я думал, что кинематограф и фотография — это разное.

— Да, — Ай хмурится и говорит тихо, — это разное. Приемы могут быть одни и те же. Кадрирование. Тебе же это не интересно?

Последнее спрашивает с какой-то особой горечью, и мне нестерпимо хочется сделать что-то, что сделало бы наши отношения гораздо проще.

— Ай, мне интересно.

— Очень хочется верить, — роняет она тихо, — просто невероятно.

А потом лезет в маленькую сумочку за телефоном и, бросив на меня извиняющийся взгляд, показывает экран, где написано «Ваня Манчестер».

Айя

Мирон бесится. Я это вижу по тому, как дергается его верхняя губа, как напрягаются мышцы на руках, когда он прячет сжатые кулаки в карманы шорт, как заостряются черты его лица, когда он сжимает зубы. Отмечаю все это, когда принимаю звонок и поспешно отворачиваюсь.

— Привет, — говорю в трубку весело, — на случай, если тебя уже одолел старческий маразм, напоминаю, что ты меня уже поздравлял.