Чтение онлайн

Откинувшись на подушки, я морщусь и тут же сползаю с матраса. Простыни насквозь мокрые – выглядит так, будто я обмочился, а не просто вспотел.

Иисусе, эти сны сводят с ума.

Кошмары были со мной всегда; воспоминания из детства регулярно отравляли сны. Но в основном содержали все то, что со мной творила заведующая. Я искренне верил, что воспоминания о матери надежно заперты в ящике, спрятанном в самых темных уголках подсознания.

Но после той ночи с Лайлой они вырвались на свободу. Она в этом не виновата, но жгучее чувство, что тебя не выбрали, что недостаточно хорош, что тебя не любят – возвращается, чтобы мстить.

Элли, Карлтон, Грейсон и Дрю – те, кто стал мне ближе кровной родни – налепили пластыри на раны, а ситуация с Лайлой сорвала их с мясом.

Я не знаю, сколько еще это выдержу. Сколько еще смогу страдать, потому что это происходит не только во сне. Любая мелочь начинает напоминать о том времени, даже когда я бодрствую.

И я это ненавижу.

Если бы хоть раз с кем-нибудь был до конца откровенен, если бы хоть раз открылся, мне бы тут же посоветовали пойти к психотерапевту. Я не дурак, сам понимаю, что это нужно. Но говорить о случившемся чертовски больно и травмирующе. Придется переваривать воспоминания и эмоции, проживать одно за другим, и от одной только мысли об этом хочется побежать в ванную и проблеваться.

Однажды я найду в себе силы взглянуть воспоминаниям в лицо, но точно не сейчас.

Казалось, я держу все под контролем. Думал, что заставил сознание все забыть, но, похоже, нравится или нет, меня заставляют с этим разобраться.

Проведя ладонью по лицу, я заключаю с собой сделку: если кошмары продлятся еще месяц... я найду специалиста, чтобы выговориться, как бы паршиво ни было.

Тело пробивает крупная дрожь.

Какое же это омерзительное чувство – знать, что придется заставлять себя рассказывать о том, как тебя принуждали делать то, чего не хотел. Наверное, поэтому я противлюсь терапии, когда дело касается воспоминаний. Это ощущается как очередное насилие.

Взяв телефон, я вижу град сообщений от Грейсона, напоминающего о сегодняшнем шоппинге.

Со стоном я заставляю себя подняться и начать этот день. Заставляю разум вернуться в реальность и пытаюсь выдавить из себя хоть каплю воодушевления. Но больше всего напрягает то, что Грейсон, как обычно, раскусит ложь на раз-два.

?

Лайла поняла, что что-то не так, и, кажется, догадалась, что дело не просто в окончании уговора. Под ее взглядом – всегда таким пытливым, мягким, открытым и располагающим – я чувствую себя абсолютно беззащитным.

Хочется спрятать лицо в изгибе ее шеи, обнять и выложить все, что творится в голове. Но это опасно.

Чертовски опасно.

Я никогда ни единой душе не рассказывал о маминых «друзьях».

Именно поэтому, бросив один-единственный взгляд на нее в очаровательном свитере, на льдисто-голубые глаза и усыпанное веснушками лицо, я чмокнул Эмми в макушку и пулей вылетел из дома.

За мной должен был заехать Грейсон, так что он немного опешил, спустившись по лестнице и застав меня на диване, уплетающего хлопья прямо из коробки под «Девочек Гилмор». Впрочем, все равно ничего не сказал.

Для многих этот сериал – просто уютное шоу. Для меня же он – воплощение того, чего никогда не было: любящей матери. В детстве я иногда мечтал, чтобы Лорелай была моей мамой.

— Что с тобой?

— М-м?

Грейсон отстегивает ремень безопасности, и только сейчас я понимаю, что мы припарковались. Как долго вообще стоим?

— Я давал тебе личное пространство, чувак. Более чем достаточно. Белла постоянно твердит, что я должен дать тебе время переварить эмоции, но это? Брат, ты сам на себя не похож. Я даже вспомнить не могу, когда ты в последний раз нормально шутил.

Я откидываю голову на подголовник и шумно выдыхаю.

— Знаю. Я знаю, просто...

— Не можешь об этом говорить, — заканчивает он, прекрасно зная, что я собирался сказать.

— Поверь, если бы мог – сказал бы. Я просто не могу, — кажется, я никогда не смогу выдавить из себя эти слова.

Меня насиловали.

Собственная мать отдала меня насильнику. А потом выкинула на обочину, как собаку.

И после того дня меня больше никто и никогда не любил.

Грейсон молчит так долго, что я поворачиваю голову.

Лучше бы этого не делал.

Его брови сдвинуты на переносице, в каждой морщинке на лице читается тревога, а взгляд пытливо ощупывает меня. Я боюсь, что он увидит слишком много.

— Пожалуйста. Я расскажу, если когда-нибудь буду готов. Вся эта ситуация с Лайлой просто всколыхнула кучу дерьма, окей?

— Связанного с матерью? — мягко уточняет он.

Я киваю. После подтверждения Грейсон тяжело выдыхает.

— Я, наверное, прозвучу как мудак, и видит бог, люблю Лайлу как сестру, но ты мой лучший друг, Киран. Я же вижу, как тебя убивает находиться рядом с ней и при этом не быть вместе, — он потирает шею. — Может, стоит найти другую няню?

— Я не могу так поступить с Эмми, —или с собой. — Лучше соглашусь на то, что есть между нами, чем больше никогда ее не увижу.

Грейсон кивает.

— Я уважаю твое решение. Видит бог, Белла тоже не давала мне спуску в те первые несколько месяцев, так что когда говорю, что понимаю тебя – я правда понимаю. И не злись, что спросил. Я просто должен был поставить твои интересы на первое место.

Губы дергаются в попытке улыбнуться, но выходит натянуто.

— Ты хороший друг.

— Видимо, недостаточно хороший, — в его глазах сгущается тьма, а голос становится таким хриплым от эмоций, что сердце камнем падает на дно океана. — Что ты имел, сказав, что, если бы не я, тебя бы здесь не было?

— Решил заставить меня расплакаться, капитан?

— Нет, просто... ты...?

— Хотел умереть? — рублю я, потому что знаю, что Грейсон не сможет произнести эти слова. — Да. Очень часто, будучи младше, — я отворачиваюсь к лобовому стеклу, чтобы не видеть опустошения в глазах друга, вскрываю грудную клетку и шепчу: — В приюте было тяжело расти... очень тяжело.

Повисает долгая тишина, а затем Грейсон выдавливает сдавленным голосом:

— Прости, что никогда этого не замечал. Прости меня, Киран.

Подавшись вперед, я хлопаю его по плечу и крепко сжимаю.

— Ты и твоя семья сделали для меня больше, чем кто-либо когда-либо в этой жизни. Не за что извиняться, Кроуфорд.

Он кивает, но слезы, стоявшие в глазах, начинают скатываться по щекам.

— Спасибо, что не сдался. Это бы окончательно сломало мне психику.

Ничего не могу с собой поделать – я смеюсь.

— Не мог же я бросить лучшего друга разгребать дерьмо под названием «жизнь» в одиночку.

Он шмыгает и слабо усмехается.