Чтение онлайн

Театрально ахнув, я принимаюсь щекотать ее животик, и восторженный визг звучит лучше любой музыки.

— Ты что это, только что закатила глаза, мисс Эмми?

— Д-да, — сквозь смех заикается она.

— И где только научилась таким штучкам?

— Лайла постоянно глаза закатывает.

— Ну, Лайла от души посмеется, когда я об этом расскажу, — бормочу я себе под нос. — И чем же я заслужил такую реакцию, барышня?

— У нас каждый день – день папы и дочки!

И от ее слов сердце тает.

— Ну еще бы, ведь я люблю проводить вместе время. С тобой мне веселее всего на свете.

У нее округляются глаза, и, мгновенно позабыв про щекотку и смех, Эмми шепотом переспрашивает:

— Правда?

— Конечно!

— А как же Лайла?

Подавшись вперед, я заговорщически шепчу:

— Я люблю Лайлу, но ты – моя самая главная девочка.

Ее глаза распахиваются еще шире, и Эмми порывисто бросается вперед, обвивая руками мою шею.

— Ну что скажешь, малышка? Готова пройтись по магазинам?

— Черт, да!

Прикусив губу, чтобы не расхохотаться, я мысленно даю себе обещание завязыватьчертыхаться при ребенке.

?

Если бы месяца четыре назад я сказал себе, что буду возвращаться на машине после целого дня совместных покупок с Эмми, во время которых она без умолку прожужжит все уши, я бы ни за что себе не поверил. Во-первых, не подумал бы, что она вообще способна столько болтать, а во-вторых – что за столь короткий срок Эмми сумеет раскрыться. И все же это происходит.

Я наслаждаюсь каждой секундой.

Одно лишь осознание, что Эмми доверяет мне в полной мере и чувствует себя достаточно уютно, чтобы изливать душу, заставляет сердце таять. А значит, отец из меня получился хороший.

— Пап?

Я бросаю мимолетный взгляд в зеркало заднего вида: в ручке у Эмми крепко зажата новая кукла Барби.

— Да, малышка?

— Мне нравится жить с тобой, — она смотрит в окно с таким видом, будто вовсе не превращает меня в сентиментальную размазню. — Я больше не боюсь.

Я шмыгаю, пытаясь сдержать подступающие слезы.

— Я рад, милая. Хочется, чтобы ты больше никогда ничего не боялась, а уж тем более в собственном доме.

Эмми согласно кивает, провожая взглядом проносящиеся мимо по шоссе пейзажи.

Я быстро смахиваю покатившуюся слезу.

— Рад, что ты живешь со мной. Ты принесла мне много счастья, Эмми.

— Правда? — теперь она переводит взгляд на меня, и наши глаза встречаются в зеркале заднего вида.

Я молча киваю, не доверяя собственному голосу из страха захлебнуться нахлынувшими чувствами, и лишь слабо улыбаюсь сквозь слезы.

— И Лайла, — добавляет дочка. — Я люблю Лайлу.

— Я тоже, малышка, я тоже.

— А почему Лайла не может быть моей мамой?

Твою же мать.

Глубоко вдохнув, я замираю, пытаясь лихорадочно сообразить: и что, черт возьми, на такое ответить?

— Тебе и правда хочется, чтобы она стала мамой, да?

Она усердно кивает.

— Она самая-пресамая лучшая!

— Лайла и правда замечательная. И очень милая.

— И хорошая, она со мной играет, — голосок становится совсем тихим. — Не кричит и не запирает в чулане, — от ее тихого шмыганья нестерпимо хочется остановить машину у обочины. — Моя мама ведь не была доброй, правда?

— Да, милая, доброй ее не назовешь.

Кто-то, возможно, осудит меня за то, что не попытался как-то оправдать ее мать или приукрасить действительность; однако меньше всего на свете хочется внушить дочери мысль, будто любящие люди способны причинять боль. Тот, кто тебя любит – любит по-настоящему, – никогда не сделает больно, и ни при каких обстоятельствах я не стану учить ребенка покорно сносить скверное отношение.

Дочь обретет твердую уверенность: любовь соткана из нежности, доброты и поддержки. Истинно любящий человек никогда в гневе не поднимет на тебя руку. От него исходят ласковые, а не ранящие слова, он окрыляет, а не втаптывает в грязь, и, что важнее всего, любовь – вовсе не боль.

Разумеется, без споров не обойтись, как не обойтись без разности мнений и убеждений, но Эмми усвоит: любые разногласия можно выражать уважительно.

— А почему она была злой? — вдруг спрашивает Эмми.

Тяжело вздохнув, я лишь беспомощно пожимаю плечами.

— На свете бывают очень злые люди, Эмми. Мне бы искренне хотелось сказать тебе, что это не так, но они существуют, и я сам не знаю почему.

Насупившись, она с абсолютной убежденностью заявляет:

— Я никогда не буду злюкой.

— Конечно нет, ты на такое просто не способна. У тебя чистое сердце.

— Чи-истое? — переспрашивает она, будто пробуя незнакомое слово на вкус.

— Чистое, — подтверждаю я. — Твое сердце очень доброе, Эмми. Ты замечательный человечек и никогда не станешь намеренно вредничать или делать кому-то больно.

— Я не хочу заставлять людей плакать так, как мама заставляла меня.

— Знаю, милая. Потому-то у тебя и доброе сердце.

— Может, если я буду вести себя очень-очень хорошо, Лайла согласится стать моей новой мамой?

Глаза округляются, а пальцы судорожно сжимают руль. Как, черт возьми, объяснить почти четырехлетней малышке, что вообще-то все зависит от меня? Что должен стать достаточно хорошим спутником, чтобы Лайле захотелось и дальше связывать со мной жизнь?

Ведь, поверьте на слово, я и сам уже не раз об этом думал. Размышлял о женитьбе, о том, чтобы узаконить отношения, о том, чтобы Лайла удочерила Эмми, если сама того захочет. Я перебрал в голове абсолютно все, поскольку отчаянно желаю видеть Лайлу частью семьи. Хочу стать ее мужем.

Хочу стать для Лайлывсем .

— Эмми, ты и так замечательная, милая, — включив поворотник, я съезжаю на обочину, понимая, что для этого разговора необходимо видеть ее лицо. Отстегнув ремень безопасности, я разворачиваюсь в кресле. — Тебе совершенно не нужно ничего в себе менять. Лайла любит тебя такой, какая ты есть, и независимо от того, станешь называть ее мамой или нет, она – твоя семья, потому что любит тебя.

— Она семья?

Кивнув, я принимаюсь объяснять:

— Дядя Грейсон – наша семья. Бабушка Элли и дедушка Карлтон – тоже семья.