Чтение онлайн

— Ты опять это делаешь, — говорит Кэссиди за обедом.

— Что?

— То, когда ты находишь кого-то, кого нужно спасать.

— Я не пытаюсь никого спасать. — Я сосредотачиваюсь на своем сэндвиче, чтобы не встречаться с ней взглядом. — Это была просто записка о книге.

— Угу. — Она крадет у меня яблоко. — Просто книга… правильно.

— Так и было! В библиотеке действительно есть копия получше. Я просто хотела помочь.

— Ты всегда помогаешь. — В ее голосе нет осуждения, только привязанность. Она толкается своим плечом о мое.

— Это твоя сверхспособность. Или твой фатальный недостаток. Я еще не решила, какой именно.

— Может быть и то, и другое.

— Определенно и то, и другое. — Теперь она крадет одну из моих картошек фри. — Какой план насчет него? Ты собираешься на самом деле поговорить с ним в какой-то момент?

— У меня нет плана.

— Лгунья.

— Я не лгу!

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она на это не купилась, но не настаивает. Вместо этого она пускается в рассказ о своей катастрофе во время химического эксперимента, и я позволяю себе вернуться к обычной рутине нашего дня.

Но позже, во время английского, я снова ловлю на себе его взгляд, наблюдая, как он читает. Его экземпляр «Гроздьев гнева» уже заполнен заметками, поля испещрены словами — некоторые подчеркнуты дважды, другие обведены кружком. Как будто он ведет беседу с самим Стейнбеком.

Интересно, каково было бы заглянуть в его сознание. Понять, что он видит, когда читает эти страницы. Узнать, какие связи он устанавливает, которые остальные из нас упускают.

Миссис Престон задает вопрос о семье Джоудов, и на мгновение мне кажется, что он мог бы ответить. Его рука тянется к блокноту. Рот слегка приоткрывается. Но потом он ловит себя на мысли, и момент проходит. Что бы он ни собирался сказать, оно проглатывается обратно, запирается за теми стенами, которые он построил.

Это происходит так быстро, что я бы не заметила, если бы уже не смотрела на него. Я становлюсь свидетелем войны, которая происходит в эту долю секунды — желание вступить в бой против необходимости оставаться незамеченной. И потребность побеждает.

У него это всегда выигрывает.

После урока я смотрю, как он собирает свои вещи. Снова первый направляется к двери. Коридор быстро поглощает его, и он исчезает прежде, чем я успеваю выйти из класса.

Я говорю себе, что мне просто любопытно. Та записка ничего не значила. Это была просто маленькая любезность, которую я бы оказала кому угодно.

Но я уже подумываю о том, чтобы написать еще одну.

Я не знаю, как долго я стою на тротуаре перед домом, прежде чем поднимаюсь по дорожке. Мои ботинки остаются стоять на потрескавшемся бетоне, пока я смотрю на белый сайдинг, который местами посерел, и крышу, слегка провисшую с одной стороны. Справа есть подъездная дорожка, достаточно большая для двух машин, с лужайкой, простирающейся от ступенек, ведущих к входной двери. От тротуара его отделяет белый штакетник с прорехами там, где прогнили рейки.

Мои пальцы сжимают ключ в руке. Я крепко сжимал его всю дорогу от офиса Митчелла, и на моей ладони остался отпечаток его формы.

Школьные учителя не оставляют дома ученикам, которые испортили все, к чему прикасались. Особенно они не оставляют их бывшим заключенным, которые пять лет учились выживать в бетонной коробке. Но Эдвардс был другим. Я знаю, что он из богатой семьи. Я знаю, что он преподавал историю в средней школе, потому что ему это нравилось. Чего я не знаю, так это почему он оставил все это мне.

Но вот я здесь. Стою на тротуаре перед домом, который знавал лучшие дни, но все еще хранит надежду, написанную в его костях.

Ключ заедает в замке входной двери, когда я, наконец, двигаюсь. Мне приходится подергать его, прижимая плечом к дереву, прежде чем он наконец поддается. Дверь громко протестует, петли скрипят от неиспользования.

Сначала на меня обрушивается затхлый воздух. Затем пыль. Я совершаю ошибку, вдыхая, когда дверь поднимает облако пыли, и следующие несколько минут задыхаюсь.

Когда я наконец переступаю порог, мои ботинки оставляют отпечатки на серой пленке, покрывающей деревянный пол. Передо мной открывается прихожая, достаточно широкая, чтобы я мог вытянуть обе руки и при этом не коснуться ни одной из стен. Сами стены оклеены облупившимися обоями, которые, возможно, когда-то были голубыми. Теперь они цвета застарелого сигаретного дыма и завиваются в уголках.

Все отдается эхом — мои шаги, дыхание, медленный стук капель, доносящийся откуда-то сверху. Свет проникает через грязные окна по обе стороны от входной двери, улавливая пылинки, которые танцуют в воздухе. Слева поднимается лестница. Дверные проемы открываются с обеих сторон. Я направляюсь к тому, что находится ближе всего ко мне справа.

Гостиная больше, чем я ожидал. У стены стоит старый диван, покрытый белой простыней, пожелтевшей от времени. Здесь есть два кресла, тоже покрытых чехлами, и кофейный столик с водяными кругами, покрывающими поверхность. В стены встроены пустые книжные полки, они пустые и пыльные.

По потолку расползается пятно от воды. Вероятно, крыша протекает. Я добавляю это к составленному мною мысленному списку вещей, которые мне нужно будет исправить.

В груди слишком тесно. Пыль оседает в легких, покрывая их, затрудняя дыхание.

— Пиздец. — Слово отражается от стен.

Я выхожу из комнаты и поворачиваюсь ко второй двери. Эта закрыта и заедает, когда я пытаюсь ее открыть. От сильного толчка дверь открывается, и я переступаю порог.

Кухня — это капсула времени. В шкафчиках до сих пор стоит посуда, покрытая пылью, как и все остальное в доме. Тарелки с выцветшими цветочными узорами по краям. Чаши разных размеров. На полках расставлены старые приборы, видавшие лучшие времена, но холодильник все еще гудит, когда я включаю его в розетку, и я думаю, что плита тоже будет работать. Кухонный стол из цельного дерева, стулья придвинуты, как будто кто-то только что ушел и никогда не возвращался.

Кофейные кружки висят на крючках, покрытые пылью, как и все остальное.

Я нахожу ключи от гаража и мастерской в кухонном ящике вместе со старыми меню еды на вынос и стопкой чистых блокнотов. Это такие тетради, которые Эдвардс обычно раздавал студентам, — бумага хорошего качества, прочные обложки. На верхней его рукой написано мое имя.

Я провожу пальцами по буквам.

Вот тогда до меня доходит. Что это он все подстроил. Спланировал. Точно так же он появлялся в тюрьме месяц за месяцем, принося книги и тихие беседы, отказываясь позволить мне исчезнуть окончательно.