Чтение онлайн

Потом я вижу его.

Сначала мой мозг отказывается воспринимать то, что говорят мне глаза. Это просто мужчина, идущий с опущенной головой, засунув руки в карманы толстовки. Кто-то, кого я почти узнаю, кто-то, чьи движения затрагивают что-то глубоко в моих костях, клеточную память, которая узнает его задолго до того, как мое сознание догонит меня.

Посадка его плеч, манера ходить, дистанция, которую он сохраняет от окружающего мира, когда идет по тротуару.

Темные волосы падают ему на лоб. Татуировки обвивают шею и исчезают под воротником. Это что-то новенькое. Чернила, покрывающие кожу, на которой раньше не было никаких отметин, за исключением шрамов, которые он никогда бы не объяснил. Мои глаза зацепляются за рисунки, пытаясь понять их с такого расстояния.

Затем он поднимает голову.

И мир перестает дышать.

Мое сердце ударяется о ребра. Раз. Два. Воздух становится густым и с трудом втягивается в легкие. Мое зрение сужается, пока я не вижу только его, освещенного уличным фонарем. Он совсем не похож на мальчика из моих воспоминаний, но я все равно узнаю его.

Он шире, чем я помню. Выглядит тверже, если это вообще возможно, с мускулистыми плечами, а не худощавой гибкостью человека, который выжил, питаясь слишком малым количеством пищи. Этот человек высечен из камня, а не нарисован четкими линиями.

Но глаза. Боже, эти глаза. Я знаю их лучше, чем собственное имя.

Невозможно. Это невозможно.

За исключением того, что это так. Это он.

Ронан.

Мир переворачивается набок. У меня сводит живот. Годы сжимаются между одним вздохом и следующим.

Его шаги замедляются. Его плечи сжимаются. Что-то мелькает на его лице, слишком быстро, чтобы успеть что-то прочесть, прежде чем маска опускается — та осторожная пустота, которую я помню слишком хорошо. Та, который говорит: меня здесь нет.

Все погружается в тишину. Смех подростков затихает. Шум уличного движения приглушается. Даже воздух кажется разреженным, как будто весь кислород был высосан из пространства между нами. Мой пульс стучит в ушах, каждый удар отсчитывает время до чего-то, к чему я не готова.

Мне следует развернуться и уйти. Я должна была бы сделать что угодно, но стоять здесь, пока мое сердце пытается вырваться из груди… Вместо этого я схожу с дорожки.

Логическая часть моего мозга, та, что пережила колледж, построила карьеру и научилась существовать без него, кричит мне, чтобы я остановилась. Оставить это в покое и защитить себя от любого нового ущерба, который это может нанести.

Но мое тело не слушается, и ноги несут меня вперед — мне снова восемнадцать, и я все еще верю, что смогу дотянуться до него, если буду достаточно стараться.

Между нами проезжают машины, каждый раз скрывая его из виду на секунду, и какая-то отдаленная часть меня отмечает, что я должна посмотреть, прежде чем переходить дорогу, и проверить, нет ли пробок. Но я не прекращаю двигаться, потому что другая часть меня боится, что он исчезнет в одну из тех секунд, когда я его не увижу.

Его челюсть сжимается, когда я подхожу ближе, но он остается на месте. Мускул там дергается — старая примета, которую я привыкла запоминать.

Челюсть сжимается, когда он пытается сохранить контроль.

Пальцы сжимаются, когда он подавлен.

Взгляд устремляется к выходу, когда ему нужно бежать.

Я останавливаюсь, когда между нами остается расстояние в три фута. Достаточно близко, чтобы увидеть изменения, которые внесла в него тюрьма, и достаточно далеко, чтобы я не могла поддаться отчаянному желанию протянуть руку и убедиться, что он реален.

Слова застревают у меня в горле. Вопросы. Обвинения. Все то, что я так и не успела сказать. Почему он оттолкнул меня, почему не сопротивлялся, почему сдался.

Когда я открываю рот, из меня ничего не вырывается. Ни звука. Только воздух и призрак его имени.

Он не двигается. Может быть, он надеется, что я пройду мимо и сделаю вид, что не видела его, чтобы он мог вернуться к той жизни, которую он создал для себя после освобождения.

Но для этого уже слишком поздно.

— Лили. — Его голос грубее, чем я помню. Глубже. Гравий и дым превратились в звук.

При звуке моего имени из его уст что-то внутри меня широко раскрывается и раскалывается пополам. Я пытаюсь заговорить, но ничего не выходит, только обиженный звук, который не принадлежит ни к одному известному мне языку.

Что бы вы сказали тому, кто разбил вам сердце? Тому, кто забрал с собой частички вас, когда уходил, и никогда не вернул их обратно?

Машина проезжает слишком близко, сигналит, и он вздрагивает. Легкое движение, почти незаметное. Это такая реакция, которую большинство людей не заметили бы. Но я вижу это. Я все еще наблюдаю за ним так же, как раньше, — отмечая каждое микровыражение, каждое движение мускула, каждый намек, который может дать мне доступ к тому, о чем он думает.

— Ты вернулся. — Мой голос чужой. Тонкий, напряженный и неправильный.

Глупые слова. Конечно, он вернулся. Он стоит прямо здесь, передо мной. Но, похоже, я не могу получить доступ ни к одной из дюжины речей, которые отрепетировала за эти годы. Гневные речи, грустные речи, те, где я спокойна и собранна и показываю ему, как хорошо я справлялась без него.

Он отводит взгляд, ища что-то за моим плечом. Мускул на его челюсти снова дергается.

Тишина между нами такая тяжелая, что в ней можно утонуть. Раньше он свободно владел тишиной. Одним взглядом он мог сказать больше, чем большинство людей тысячей слов. Раньше я это понимала. Теперь это язык, на котором я разучилась говорить.

— Почему? — Это слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. Это звучит грубо, вырвано прямо из моего сердца, кровоточит по всему пространству между нами.

Почему ты вернулся? Почему сейчас?

Мускул на его челюсти снова напрягается. Его пальцы сгибаются. Его вес меняется. На секунду мне кажется, что он действительно может заговорить. Его губы приоткрываются. Его грудь расширяется при вдохе.

Потом ничего.

— Где ты остановился? — Не знаю, почему спрашиваю.

Его горло шевелится, когда он сглатывает.

— Сидар-стрит.

Сидар-стрит? В этой части города полно домов, стоимость которых превышает мой годовой доход. Исторические дома с профессионально благоустроенными дворами.

В этом нет смысла. Ничто из этого не имеет смысла.

Где-то хлопает дверца машины. Кто-то желает спокойной ночи мистеру Уилсону. Мир продолжает вращаться, не обращая внимания на то, что я стою здесь, на тротуаре, утопая во всем, что хочу сказать.