Призраки не плачут
Шрифт:
Настоящий кофе. Не растворимое дерьмо.
Я загружаю сумки на заднее сиденье «Хонды», когда слева от меня на солнце вспыхивают светлые волосы. Мое сердце останавливается.
Один из пакетов с продуктами выскальзывает у меня из рук, апельсины рассыпаются по дороге.
Лили.
На одну ужасную секунду я не могу дышать, не могу пошевелиться, не могу делать ничего, кроме как смотреть. Кровь стучит у меня в ушах. Мое сердце болезненно сжимается. Каждый шрам, каждое воспоминание, которые я пытался похоронить, с ревом возвращаются.
Фабрика. Ее руки на моей коже. То, как она смотрела на меня. Обещания, которые мы дали, которые я нарушил, когда позволил им забрать меня.
А потом она поворачивается.
Это не Лили.
Облегчение обрушивается сильнее, чем паника, заставляя меня дрожать, а желудок скручивается в узел. Я хватаюсь за чемодан, нуждаясь в чем-то твердом под руками. Апельсины продолжают валяться под другими машинами, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.
Семь гребаных лет, и одна только возможность увидеть ее разрывает меня на части.
Дрожащими руками я догоняю апельсины и собираю их, хотя они, наверное, уже помятые. Но я не могу тратить еду впустую. Старая привычка, от которой я так и не смог избавиться.
Вернувшись в дом, я держу себя в руках. Выгружаю все на кухню, пока протираю холодильник. Это не та глубокая чистка, которая требуется, но ее достаточно, чтобы можно было класть продукты, не беспокоясь о том, что они могут испортиться. После этого я мою кухонный стол, стулья и столешницы. Затем я сажусь за стол и раскладываю бумаги Митчелла, пытаясь разобраться во всем, что нужно сделать. Дом скрипит вокруг меня, смиряясь с мыслью, что здесь снова кто-то есть. Или, может быть, просто погружается в свой собственный медленный коллапс.
Я могу согласиться с обоими вариантами.
Есть еще одно письмо, прикрепленное к обратной стороне фотокопии завещания и адресованное мне. Я секунду смотрю на него, затем откладываю в сторону.
По одному делу за раз.
Вот как я выживаю.
Глава восьмая
ЛИЛИ
Я уже несколько часов не двигаюсь с этого места на полу в моей спальне. Солнце ползло по моему ковру, отмечая время меняющимся светом, в то время как я сижу здесь, среди обломков жизни, которую, как я думала, похоронила. Призрак среди призраков, которых, как мне казалось, я оставила позади.
Мама звонила уже четыре раза, и сообщения Кэссиди сменились с озабоченных на обеспокоенные. В последнем она пригрозила приехать, если я не отвечу. Мне должно быть не все равно. Мне нужно сменить позу. Я должна делать что угодно, только не сидеть здесь, утопая в воспоминаниях.
Солнце меркнет. Янтарь превращается в темно-золотой, затем в синевато-фиолетовый цвет приближающейся ночи. Обычно я люблю это время суток. Наступает тишина перед наступлением ночи, когда все становится мягким и тихим. Но сегодня ночью тишина, кажется, вот-вот задушит меня.
Коробка все еще стоит открытой рядом со мной, ее содержимое разбросано по ковру. Я перечитала все еще раз. Маленькие записки, которыми мы обменивались в школе, его заметки на полях тетради и письмо, которое я нашла засунутым в нее. То, которое он так и не отправил мне.
Я разглаживаю страницу еще раз, мои губы шевелятся с каждым словом.
Некоторые люди рождаются, зная, что они принадлежат этому миру. Другие проводят всю свою жизнь, пытаясь заслужить место в нем. И некоторые из нас… некоторые из нас слишком рано понимают, что, как бы мы ни боролись, мир никогда не освободит нам места. Поэтому мы крадем места, где можем. В книгах. В чужих кроватях. В моментах, которым не суждено было длиться. И мы говорим себе, что этого достаточно, хотя знаем, что это не так.
А потом появляешься ты.
Там капля чернил — пятно, как будто он колебался, прежде чем написать следующую часть. Мои пальцы обводят отметку, ощущая небольшое углубление там, где его ручка нажимала слишком сильно.
Ты с твоими нелепыми словами и твоим смехом, который всегда застает меня врасплох. Ты, которая никогда не спрашивает о вещах, которые я не могу сказать, но каким-то образом все равно их слышу. Ты, что вошла в мою жизнь, как самый яркий свет, и заставила меня захотеть поверить в вещи, которые я знаю лучше, чем доверять.
Если бы для тебя когда-нибудь существовало слово, это было бы что-то неприкосновенное. Что-то, что ускользает сквозь пальцы, но оставляет после себя тепло.
Я с самого начала знал, что ты со мной временно. Что я никогда не смогу удержать тебя. И все же я хотел.
Чернила местами размазаны, как будто он провел большим пальцем по словам после того, как написал их. Я так и не успела спросить. К тому времени, как я нашла его, он был вне моей досягаемости.
Мое горло сжимается от боли, которая распространяется вниз по груди и в живот. Я помню, как нашла эту записку. Я убирала все, что принадлежало ему, и она выпала. Я читала это в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю, по моему лицу текли слезы.
Я перечитываю слова снова, пока буквы не расплываются, а в горле не становится слишком тесно. Я не могу решить, хочу ли я закричать, или скомкать листок в кулаке, или прижать его к сердцу и никогда не отпускать.
Я думала, ему просто нравилось, как слова сочетаются друг с другом, что он выбирал их за то, как они звучат, за их поэтичность. Подобно тому, как некоторые люди собирают марки или прессованные цветы, просто еще одна прекрасная вещь, которой можно обладать на мгновение, прежде чем она увянет.
Я никогда не понимала, что это были кусочки его самого. Кусочки нас.
И я никогда не знала, что даже тогда, когда я думала, что я просто девочка, сидящая рядом с парнем, который любит слова, он уже говорил мне «прощай».
Мой телефон снова жужжит, на экране высвечивается имя Кэссиди и череда сообщений, которые я не могу заставить себя прочитать. Она, наверное, уже в пути, готовая выломать дверь, если я в ближайшее время не отвечу.
Но прямо сейчас я не могу смотреть в лицо ее вопросам или выражению ее глаз, которое говорит, что она знала, что рано или поздно это произойдет.
Мне нужно двигаться. Мне нужно дышать. Мне нужно выбраться отсюда.
Вскакивая на ноги, я хватаю пальто, выхожу из квартиры и спускаюсь ко входу в здание. Вечерний воздух окутывает меня, прохладный и влажный, предвещающий дождь. Мои руки глубже зарываются в карманы куртки, в то время как ноги машинально выбирают направление. Не имеет значения, куда я иду, лишь бы подальше от этого клочка бумаги, призрака того, кем я была раньше, и невероятной новости о том, что Ронан Оливер вернулся в город.
За исключением того, что это не невозможно, потому что это реально.
Ноги сами несут меня по знакомым тротуарам, мимо витрин магазинов, где все выглядит точно так же, как вчера, как на прошлой неделе, как много лет назад, когда мой мир развалился на части. Одинаковость должна была бы успокаивать, но это не так. Как смеет мир оставаться неизменным, когда все внутри меня кричит?
Мэйн-стрит извивается, пекарня закрывается, теплый свет заливает тротуар. Старый мистер Уилсон подметает перед своим хозяйственным магазином, как делал каждый вечер, когда я была молода. Несколько подростков задерживаются у кинотеатра, их громкий смех разносится по тихой улице, вероятно, они планируют, на какую вечеринку завалиться или на какой парковке потусоваться, пока их кто-нибудь не прогонит.