Чтение онлайн

Точно так же, как снова увидеть Лили, я чувствую, что меня бросают на глубину, когда я не умею плавать.

И вот так мои мысли возвращаются к ней.

Девушке, которая сохранила мне жизнь, когда я должен был умереть на той заброшенной фабрике. Которая любила меня, несмотря на все причины не делать этого.

Она где-то в этом городе. Может быть, в нескольких улицах отсюда. Она может быть достаточно близко, чтобы я мог подойти к ее двери, если позволю себе. Пока я здесь, с указаниями из загробного мира построить жизнь в городе, который будет удивляться, почему этот изгнанник осмелился вернуться.

Завтра я должен буду начать воплощать это в жизнь и превратить план Эдвардса во что-то реальное. Я пойду в хозяйственный магазин и встречусь с людьми, которые меня помнят. Я буду слышать шепот, видеть пристальные взгляды и чувствовать осуждение маленького городка, преследующее меня по каждой улице.

Но сейчас я стою на этой кухне и пишу списки, которые становятся длиннее с каждой строчкой, почерком, который становится все более дрожащим, потому что либо это, либо думать о ней и о вопросе, который она мне задала.

Почему?

Сон накатывает волнами. Мои простыни скручены вокруг ног, влажные от пота, несмотря на прохладный воздух, проникающий через окно. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его стоящим там, на Мэйн-стрит, с напряженными плечами, сжатыми в кулаки пальцами, смотрящим на меня так, словно он увидел привидение. Или, может быть, это я видела призраков.

Мой будильник показывает 4.47 утра, Мышцы шеи ноют, а глаза горят от усталости и слез, которые не перестают литься.

Коробка воспоминаний стоит открытой на моем прикроватном столике. Я слишком много раз раскладывала содержимое, пытаясь создать схему, которая могла бы объяснить то, что я чувствую. Заметки в хронологическом порядке, затем по типу, затем по интенсивности воспоминаний, которые они вызывают. Я снова тянусь за ними, вываливая все себе на колени. Одна из записок падает на землю, и я наклоняюсь, чтобы поднять ее.

Книги — лучшая компания, чем люди. Они ничего от тебя не ждут, кроме времени и внимания. Им все равно, сломлен ты или нет.

Я провожу по словам кончиками пальцев. Я помню, как нашла ее в своем учебнике по математике. Это было после инцидента с Дэном Хартманом. Тогда я этого не видела, но теперь ясно, что он предупреждал меня о том, что уже тогда был сломлен.

Его экземпляр «Гроздьев гнева» бросается мне в глаза, и я открываю его. Я перечитала эту книгу дважды с тех пор, как нашла ее на фабрике. Один раз сразу после, когда я отчаянно нуждалась в какой-либо связи с ним. Один раз на втором курсе колледжа, когда я думала, что прошло достаточно времени. Я была неправа.

Поля заполнены его мыслями, почерк здесь более мелкий, стесненный ограниченным пространством. Наблюдения о классовой борьбе, о том, как к Джоудам относились как к нечеловеческим существам из-за их бедности.

Рядом со знаменитой речью «Я буду там» его почерк меняется.

Некоторые люди живут в промежутках между ними. Они там в голоде, в борьбе, в отчаянной схватке, чтобы прожить еще один день. Никто не видит их до тех пор, пока они не станут проблемой.

Ручка нажималась достаточно сильно, чтобы оставить оттиски на следующей странице. Я чувствую вмятины под кончиками пальцев — призрак его гнева, ставший физическим.

Интересно, где он был, когда писал это. На фабрике? В библиотеке? В каком-нибудь уголке школы, где, как он думал, его никто не найдет?

Я закрываю книгу и откладываю ее в сторону, затем беру одну из заметок. Это последнее, что он когда-либо писал мне.

У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить корабль, потерпевший крушение, домой.

Phare. «Маяк» по-французски. Он начал называть меня так после моей первой заметки, из-за рисунка маяка, который я добавила. Позже он шептал это мне на ухо. Я думала, это романтично. Тайное имя, что-нибудь только для нас. Но на самом деле, это было еще одно предупреждение, еще один способ сказать мне, что он был опасностью, о которой я должна была предупреждать других.

В тот первый день я перечитала его дюжину раз, пытаясь расшифровать и найти какое-то скрытое послание, в котором говорилось, что он любит меня, что на самом деле это не было прощанием. Но там не было никакого скрытого послания, только правда, написанная ясно. Он просил меня отпустить его.

Я так и не поняла, что изменилось и заставило его отстраниться. Позже, сидя в своей спальне с этой запиской и ничем больше, я задавалась вопросом, знал ли он, что за этим последует, и отталкивал ли меня, чтобы я не стояла слишком близко, когда все взорвется.

Это не сработало. Я все еще была уничтожена. Единственная разница заключалась в том, что мне пришлось собирать себя по кусочкам в одиночку, без него.

Мой телефон жужжит на тумбочке. Один раз. Два. Три раза подряд. Я игнорировала его в течение последнего часа, наблюдая, как на экране появляются уведомления. Но Кэссиди не из тех, кто сдается, и жужжание не прекращается.

Я поднимаю его, щурясь от внезапного яркого света.

Несмотря на усталость, боль в груди и то, что я чувствую, что распадаюсь на части, я улыбаюсь. Кэссиди знает меня достаточно долго, чтобы знать, когда нужно быть нежной, а когда прорваться сквозь мою оборону с помощью своего особого юмора.

Мои большие пальцы двигаются по экрану.

Три точки появляются сразу же.

Я смотрю на сообщение, на эти три простых вопроса, на которые есть три очень сложных ответа. Мои пальцы зависают над клавиатурой. Я могла бы солгать и сказать ей, что все в порядке. Но Кэссиди была моей лучшей подругой еще до того, как я научилась писать свое собственное имя. Она поддерживала меня во всем. Она была рядом, когда я влюбилась так сильно, что не узнала себя. И она была там, когда все развалилось.