Чтение онлайн

Она никогда не осуждала. Она никогда не говорила «Я же тебе говорила», хотя и предупреждала меня. Она просто обнимала меня, когда я плакала, приносила кофе, салфетки и шоколад.

Я печатаю медленно.

Ее ответ приходит незамедлительно.

Неважно, что сейчас всего 6 утра в воскресенье.

Я оглядываю свою никчемную спальню, ловлю свое отражение в зеркале над комодом. Я все еще во вчерашней одежде, мои волосы в беспорядке, а глаза опухли от слез, которые я отказывалась признавать. Физические доказательства моего нервного срыва повсюду.

Пятнадцать минут проходят незаметно для меня. Я должна встать, попытаться взять себя в руки до ее прихода. По крайней мере, я должна выпить кофе, ожидая ее. Но, кажется, я не могу сдвинуться с места.

Звонит мой телефон, нарушая тишину. На экране высвечивается мамино имя.

Почему все не спят в такой час?

Я подумываю о том, чтобы отправить сообщение на голосовую почту, но это только ухудшит ситуацию. Она появится у моей двери, полная решимости починить то, что сломано. Я дважды прочищаю горло, прежде чем ответить, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

— Привет, мам.

— Лили.

Это все, что она произносит. Только мое имя. Но в ее голосе есть нотка, и ей не нужно ничего больше говорить.

Она знает.

— Как дела? — Я прекрасно представляю ее. Она будет стоять на своей кухне с телефоном, прижатым к уху, одетая в свою любимую клетчатую пижаму и пушистые розовые тапочки. Если она встанет так рано, то будет доставать ингредиенты из холодильника. Выпечка из-за стресса — это ее язык любви, ее способ почувствовать себя полезной, когда мир выходит из-под контроля.

— Я в порядке. — Слова даются легко, ложь, которую я говорила тысячу раз.

Наступает пауза. Я слышу тихий стук чего-то, что ставят на ее столешницу. Мой желудок скручивает. Я виновата в этом.

— Милая… — Еще одна пауза. — Я слышала…

— Я знаю. — Я прерываю ее, прежде чем она успевает произнести его имя. — Я в порядке. Правда.

Она на мгновение замолкает. Я слышу ее дыхание, слышу тихие звуки ее кухни на заднем плане. Гул холодильника, отдаленное тиканье дедушкиных часов, которые она унаследовала от бабушки. Все это знакомые звуки, которые должны успокаивать.

— Ты все еще приедешь ко мне? — Вопрос задан осторожно, чтобы дать мне выход, если мне это нужно.

— Конечно.

Еще одна пауза.

— Я готовлю лазанью.

Жжение в глазах усиливается. Это не просто лазанья. Это моя домашняя еда. Ужин, который она готовила после каждого разбитого сердца, каждого разочарования. После слушания она готовила ее каждое воскресенье в течение трех месяцев.

— Мама. — Мое горло сжимается, из-за чего слово выходит сдавленным. — Я в порядке. Ты не обязана…

— Я знаю. — Ее голос смягчается, приобретая оттенок, который всегда был адресован только мне. Нежно, но твердо. Голос, который успокаивал каждый кошмар, каждый страх, и каждое мгновение я думала, что не смогу сделать больше ни шага. — Но я твоя мать, и беспокоиться о тебе — моя работа.

«Особенно когда ты думаешь, что не сможешь», — вот чего она не говорит. Но я все равно это слышу.

После того, как мы вешаем трубку, я оказываюсь у окна, отодвигаю занавеску и смотрю на утренне-серое небо. Мой лоб прижимается к прохладному стеклу, когда я смотрю в направлении Сидар-стрит. Я не могу видеть ее отсюда, моя квартира выходит окнами на восток, в старую часть города. Сидар-стрит находится на западе, в той части города, где дома носят названия вместо номеров, а машины стоят в пристроенных гаражах.

Расстояние между нами меньше двух миль. На самом деле мелочь. Десять минут езды или двадцать минут ходьбы.

С таким же успехом это мог бы быть океан.

Там ли он сейчас? Я пытаюсь представить его в одном из тех больших домов. Лежит ли он без сна, вспоминая, какой была моя рука в его руке? Ночи на фабрике, когда были только мы? Или он забыл?

Может быть, он вообще не думает обо мне, и я просто девушка из его прошлого.

Татуировки удивили меня. Не то чтобы я могла разглядеть большую их часть. Я продолжаю возвращаться к ним, прокручивая в голове тот момент, когда я впервые увидела чернила, обволакивающие его шею и исчезающие под воротником. Тот Ронан, которого я знала, едва позволял людям смотреть на себя, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к нему. Он носил одежду с длинными рукавами, соблюдал дистанцию и двигался по миру так, словно старался не оставлять следов своего существования.

Но этот Ронан открыто носит свои метки. Черные чернила изогнули его шею, еще больше их было на руках, исчезающих под закатанными рукавами.

Интересно, что они означают. Это тюремные татуировки? Отметки об отбытом сроке? Или он получил их позже, после освобождения?

Пять лет тюрьмы меняют людей. Я знаю это. Я читала статьи и смотрела документальные фильмы. Но знать это интеллектуально и видеть это… Видеть его… это разные вещи. Парня, которого я любила, больше не существует, если он вообще когда-либо существовал. Возможно, он был просто историей, которую я рассказывала сама себе. Версией истории, в которую мне нужно было верить.

А этот человек? Я его совсем не знаю.

Через двадцать пять минут после звонка мамы я слышу, как поворачивается ключ в замке. У Кэссиди есть свой ключ, еще со времен колледжа. У меня тоже есть ключ от ее квартиры. Дверь открывается, и появляется она, все еще в пижаме. Ее волосы собраны на макушке в неряшливый пучок, и она без макияжа.

Она останавливается в дверях моей спальни, смотрит на мои опухшие глаза и заплаканные щеки, затем опускает взгляд на пустую коробку и ее содержимое.

Выражение ее лица меняется — беспокойство, понимание и вспышка гнева, направленная не на меня. Она ничего не говорит, отворачивается и направляется на кухню.

Звук ее приготовления кофе наполняет мою квартиру. Шуршание зерен, шипение разогревающейся кофеварки. Звуки, которые утешают и говорят мне, что я не одинока.

Через несколько минут она возвращается с двумя кружками. В мою она добавила сливки, без сахара, именно такие, как я люблю.

— Итак. — Она устраивается рядом со мной на кровати, осторожно, чтобы не сесть на записки. Ее плечо прижимается к моему. — Что случилось?

Я обхватываю кружку руками, позволяя теплу проникнуть в мои ладони.

— Я столкнулась с ним на Мэйн-стрит.

— И? — Ее голос нежный, терпеливый. Она будет ждать столько, сколько мне потребуется, чтобы подобрать слова.

— Он другой. — Я делаю глоток, позволяя кофе размолоться. — Больше, чем я помню. Шире. Татуировки повсюду, которые я могла видеть. — Я шмыгаю носом. — Но у него те же глаза.

Она берет «Гроздья гнева», осторожно обращаясь с ними. Ее пальцы касаются потертого корешка, но она не открывает ее.