Чтение онлайн

Попробуй еще раз.

На этот раз я успеваю встать на колени прежде, чем комната наклоняется. Мои руки нащупывают стену, и я пытаюсь подтянуться.

— Держи ее неподвижно. — Рик с иглой. Мама плачет. — Разве ты не хочешь, чтобы твоей маме стало лучше?

Его кулак приближается к моему лицу. Мама в углу, безучастно смотрит.

— Думаешь, ты особенный? Никчемный. Прямо как твоя мать-наркоманка.

Нет. Это не сейчас. Это раньше. Вставай. Сосредоточься.

От солнечного света у меня слезятся глаза.

Который час? Я не могу опоздать.

Меня снова пробирает кашель, на этот раз сильнее. Я не могу дышать. Я не могу думать. Земля такая холодная, но моя кожа горит.

Все горит.

Я прижимаюсь лбом к стене, пытаясь найти что-нибудь твердое, за что можно было бы ухватиться, но мир продолжает вращаться, а время ускользает прочь. Мои ноги не слушаются. Пол продолжает двигаться, смещается подо мной, как живой. Я ползу к тому месту, где, как мне кажется, оставил свой рюкзак, и от этого движения у меня начинает стучать в голове.

Моя рубашка. Она висела сушиться… где-то? Вчера? Сегодня?

Не высовываться. Следить за своими оценками.

Мамины глаза остекленели. Иглы. Таблетки, рассыпанные по тумбочке в ванной.

— Просто попробуй, детка. От этого все перестает болеть.

У меня горит в горле. Одеяло насквозь мокрое — пот, может быть, кровь. Я замерзаю, меня трясет так сильно, что стучат зубы.

Когда я ел в последний раз? Вчера? Батончики с гранолой — когда она мне их дала?

Рюкзак. Мне нужен мой рюкзак.

Я ощупываю землю вокруг себя в поисках. Мои глаза не могут сфокусироваться. Все расплывается. Время ломается. Меняется освещение. Тени скользят по стенам.

Лихорадка рисует картины. Лицо мамы. Кулаки Рика.

Нет. Сосредоточься. Школа.

Я делаю еще одну попытку встать и заваливаюсь набок. Моя голова ударяется о стену, посылая через меня новые волны боли.

Мама подписывает бумаги в реабилитационном центре.

— В последний раз, детка. Обещаю, на этот раз я сделаю это. — Она вернулась через три дня с пустыми глазами и трясущимися руками.

Шаги эхом разносятся по фабрике. Настоящие? Ненастоящие? Я больше ничего не знаю.

— О боже мой! — Чей-то голос. Женский. Слова вырываются сдавленными и испуганными. Почему она напугана? — Боже мой, Ронан.

Я заставляю себя открыть глаза. Она стоит в дверном проеме, одной рукой прикрывая рот, другой держась за стену, как будто это нужно ей, чтобы не упасть. Девочка с урока истории. Девочка с записками.

Phare. Мой маяк.

Ее глаза огромны и наполняются слезами, когда она смотрит на меня. На кровь на моих губах, на моей рубашке. На то, как я скорчился на земле, дрожа. Она издает звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом.

— Я поняла, что что-то не так, когда ты не появился сегодня утром. — Ее голос дрожит. — Я пришла прямо из школы. Я ждала. Я подумала, может быть, ты просто… Но это было не так, и я… — Она прижимает обе руки ко рту.

Она пересекает комнату в три быстрых шага и опускается на колени рядом со мной. Ее рука касается моего лба. Прикосновение прохладное к моей горящей коже, и я отдергиваюсь, снова ударяясь головой.

— Не надо. — Между приступами кашля вырывается хриплое слово. — Не прикасайся ко мне.

— Ты весь горишь. — Ее рука парит в воздухе между нами, пальцы дрожат. — И давно ты в таком состоянии?

— Мне нужно в школу. — Я пытаюсь подняться, но руки не слушаются. — Я не могу пропустить тест.

— Занятия закончились час назад. — Ее голос нежен, как будто она разговаривает с кем-то раненым. — Уже почти шесть.

— Нет. — Кашель снова лишает меня голоса. Когда он, наконец, прекращается, я выдавливаю из себя новые слова. — Я должен … Тест Эдвардса…

— Ты пропустил его. — Она придвигается ближе, медленно, как будто я могу убежать. — Ты болен. У тебя температура. Тебе нужна помощь.

— Бывало и хуже. — Комната не перестает вращаться. Все вокруг кренится, но я должен заставить ее понять. — Просто нужно…

Ее руки ловят меня, когда я поднимаюсь на ноги. Я пытаюсь вырваться, но мое тело не слушается. Оно не будет делать то, что я ему говорю.

— Перестань бороться со мной. — Ее голос звучит словно издалека. — Ронан, пожалуйста. Позволь мне помочь тебе.

— Я не могу пропустить школу. — Слова выскальзывают из-под стучащих зубов. — Единственное место, которое имеет смысл. Единственное, что у меня есть.

Ее рука снова касается моего лица. Я пытаюсь отодвинуться, но слишком больно.

— Я знаю. — Ее голос слегка срывается. — Я знаю, школа важна для тебя. Но прямо сейчас ты должен позволить мне позаботиться об этом. Хорошо? Ты можешь это сделать?

Я не отвечаю. Я не могу. Долгое время стоит тишина. Я не уверен, здесь ли она еще или ушла, или, может быть, это просто лихорадочный сон. Но затем до моих ушей доносится шорох. Движение. И что-то горячее касается моих губ. Запах пробивается сквозь туман в моей голове. Куриный бульон?

— Вот. Только глоток. Пожалуйста, Ронан.

— Нет. — Но у меня пересохло в горле, оно горит при каждом вдохе, и мне так холодно, что ломит кости.

— Это всего лишь бульон. Он поможет. — Ее голос терпеливый, вкрадчивый. — Маленькими глотками. Вот и все. Я с тобой.

Чашка снова касается моих губ. От одного ее тепла что-то в моей груди расслабляется. Я делаю глоток, едва ли больше, чем глоток. Жидкость обжигает при попадании внутрь, но это хороший ожог. Отличается от лихорадки. Успокаивает ощущение битого стекла в горле и разливает тепло по груди.

Ее рука поддерживает мою шею сзади, когда мои собственные силы иссякают, удерживая мою голову наклоненной ровно настолько, чтобы пить, не давясь. Этот жест такой нежный, что у меня щиплет в глазах.

— Это хорошо. У тебя хорошо получается. — Она помогает мне сделать еще глоток. Потом еще. — Еще чуть-чуть.

— Мама обычно… — Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. — Когда я болел. Она готовила чай с медом. Прежде чем…

Не надо. Не рассказывай ей ничего. Не впускай ее.