Чтение онлайн

– Вам придется сражаться с бургундцами, - женский голос отчетливо, хоть и с сильным карфагенским акцентом, выговаривал немецкие слова.

– С бургундцами? Предпочла бы не связываться. Они крепкие ублюдки. Аш передернула плечами.
– Я не стану без крайней нужды рисковать отрядом.

– Ты "Аш". Джунд. [Араб.: наемник, солдат, сражающийся за деньги или за право владения земельным наделом.] - Прикрытая латами кобыла шагнула вперед, выдвинулась в свет факела, который горел перед Аш. Теперь стала видна стрелка, защищающая нос, и кольчужные платки, ниспадающие на шею. Черная шаль окутывала плечи и закрывала нижнюю часть лица. Оставались видны только глаза в рамке шлема, но этого было достаточно, чтобы Аш вздрогнула: "Она совсем молода! Господи, не старше меня!"

Отчасти это объясняло нервозность Ягненка: небось, не мог дождаться, пока эти две оригиналки, какими он их несомненно считал, сойдутся лицом к лицу. Аш, из одного только чувства противоречия, теплее взглянула на визиготку.

– Фарис, - сказала она.
– Генерал. Сделайте предложение. Я, если есть возможность, предпочитаю сражаться на стороне Бургундии, но если придется, справимся и с бургундцами.

– У вас здесь наш союзник.

– Он мой муж. Думаю, я имею на него больше прав.

– Осаду вам придется снять. Это входит в контракт.

– Эй-эй. Не торопитесь так. Я всегда советуюсь со своими людьми.
– Аш подняла руку. Что-то тревожащее чудилось ей в голосе визиготского командира. Ей хотелось подъехать поближе, но отсвет факела играл на наконечниках стрел, небрежно приложенных к тетиве или спокойно лежащих поперек колен визиготских всадников; да и у ее людей копья были в руках, а не в гнездах у седел. Оружие живет своей жизнью и владеет собственным голосом: Аш, не глядя, могла сказать, сколько стрелков посматривают на нее, рассчитывая дистанцию. Она чувствовала невидимые нити, протянувшиеся к ней.

Больше ради того, чтоб протянуть время, она спросила:

– Фарис, когда мы снова увидим солнце?

– Когда мы позволим, - спокойно ответил молодой женский голос.

Аш распознала ложь: ей и самой случалось в свое время лгать на публике. "Так стало быть, сама не знаешь? Калиф, там, в Карфагене, не обо всем, значит, уведомляет своего полководца?" Желтый свет факелов разросся, глиняные факельщики полукругом обступили командира. Замерцали тонкие колечки кольчужного плетения.

– Так что вы предлагаете?

– Шестьдесят тысяч дукатов. Контракт до окончания этой войны.

– Шестьдесят ты...

Так ясно, словно они прозвучали у нее в голове, Аш услышала мысли Роберта Ансельма: "Если у той сучки есть деньги, чтобы пускать их на ветер, не спорь с ней!"

Аш дала себе пару секунд на размышление, отстегивая и снимая свой салад; заодно это было знаком для ее людей стоять смирно - или, по крайней мере, не совершать резких движений, пока со стороны визиготов нет явных признаков враждебности.

Ягненок стянул перчатку и прикусил собственный палец.

Аш откинула со щек серебристые локоны (вспотевшие в теплом подшлемнике) и взглянула на генерала визиготов. Девушка после долгой паузы тоже сняла свой шлем с кольчужными подвесками и отодвинула вуаль.

Кто-то из визиготов яростно выругался. Его испуганный скакун оторвал от земли оба передних копыта и тяжело опустил их на соседа. Поднялся такой вопль, что Аш пришлось левой рукой натянуть поводья Счастливчика. Годфри Максимиллиан открыл глаза, и Аш увидела, что священник смотрит прямо перед собой.

– Иисус Христос!
– вырвалось у него.

Молодая Фарис сидела на лошади в ярком свете факелов. Она движением закованного в сталь и одетого алым бархатом тела послала свою кобылу на шаг вперед и застыла. Блики пробегали в потоке ее серебряных волос.

Темные, изогнутые, тонко прочерченные брови; темное сияние глаз; но главное - губы. "Я видела эти губы в зеркале каждый раз, когда мне в руки попадали зеркала", - подумала Аш. А еще та же длина рук и ног, твердые маленькие бедра, сильные плечи и даже - хотя этого ей не видно - та же посадка в седле.

Она снова перевела взгляд на лицо визиготки.

Шрамов нет.

Окажись там шрамы, она бы упала с коня и поползла по земле, взывая к Христу с молитвой защитить ее от демонов и безумия, от всех порождений преисподней. Но щеки девушки были чисты и гладки.

Лицо полководца визиготов застыло холодной бесстрастной маской.

В ту самую секунду, когда европейцы и визиготы сгрудились вместе, толкая друг друга конями и коленями, Аш подумала: "Так вот, как я выглядела бы без шрамов.

Шрамов нет.

А в остальном - мы двойники".

3

Фарис подняла руку и отдала короткое приказание. Слов Аш не разобрала - слишком быстро.

– Я пришлю к вам своего квахида с контрактом, - добавила визиготка в сторону Аш и коротким движением корпуса развернула на месте лошадь, дала шенкеля и ускакала галопом к лагерю. Остальные немедленно последовали за ней. Барабанщики, орлы, поэты и солдаты с грохотом унеслись вниз по склону.

– Назад в город, - услышала Аш в тишине свой хриплый и отрывистый приказ. Подумала: "Видели не все - только несколько человек, что стояли рядом - за тридцать секунд в темноте не очень-то разглядишь лицо, - но скоро кто-нибудь проговорится, пойдут слухи..." - Назад, в город!

В течение следующих пяти суток ей ни разу не случилось говорить меньше, чем с двумя собеседниками зараз, а бывало и по трое.

Годфри принес ей копию контракта на подпись, заранее выверив латинский текст, в котором, кажется, была предусмотрена каждая мелочь. Она подписала, не прервав выговора Густаву и его латникам за самовольную вылазку к замку Гизбурга, в то же время просматривая с Генри Брандтом сводки расхода овса и обсуждая, где бы раздобыть ремонтных лошадей, выслушивая жалобу стрелков на недостачу пороха и доклад Флориана - Флоры!
– о состоянии раненых. Согласие отряда на контракт она получила уже к середине первой ночи, обойдя все копья на их квартирах.

– Ночные переходы, - объявила Аш. Отчасти потому, что ночью было хоть немного светлей - убывающая луна давала больше света, чем дневные звезды, отчасти, чтобы не заставлять людей лишний раз смотреть на черное дневное небо - уж лучше пусть едут ночью, а днем отсыпаются. Передвигать лагерь восьмидесяти копий вместе с обозом, разбивать его после перехода и сворачивать снова перед маршем - дело хлопотливое, что днем, что в темноте.

Она ни разу, ни на миг не оставалась одна.

Она отгородилась непроницаемой завесой властности. Никто не смел задавать вопросов. Никто и не задавал. Самой себе она казалась спящей, в лучшем случае, двигающейся, как лунатик.