Чтение онлайн

Но не лишено смысла и выдвижение «сильной» гипотезы относительно присутствия этих заметных сходств, а именно гипотезы, в соответствии с которой редактор (редакторы) «Протоколов», жившие и трудившиеся около 1900 г. в Париже, были знакомы с самым знаменитым произведением Гюстава Лебона, «Психологией толп» (оно систематически переиздавалось), и попытались извлечь из него пользу. Ибо одна из главных забот «Сионских мудрецов» касалась искусства манипулировать толпами, в частности с целью подтолкнуть их к насильственной революции. В плане «Мудрецов» цепные революции выступают как способ разрушить все препятствия, с которыми могло бы столкнуться их предприятие по овладению миром. В первом «протоколе», по С. Нилусу, об этом открыто объявляется и описывается инструментальная концепция революционных идеалов или «бессмертных принципов, immortels principes», которую предполагает стратегия «Сионских мудрецов», подчеркивая мобилизационную мощь некоторых сил, способных породить образы, обладающие динамизирующей силой:

Во всех концах мира слова – «свобода, равенство, братство» – становили в наши ряды через наших слепых [ «неразумных», переводит м-р Жуэн] агентов целые легионы, которые с восторгом несли наши знамена. Между тем эти слова были червяками, которые подтачивали благосостояние гоев, уничтожая всюду мир, спокойствие, солидарность, разрушая все основы их государств. Вы увидите впоследствии, что это послужило к нашему торжеству: это нам дало возможность, между прочим, добиться важнейшего козыря в наши руки – уничтожения привилегий, иначе говоря, самой сущности аристократии гоев, которая была единственной против нас защитой народов и стран. На развалинах природной и родовой аристократии мы поставили аристократию нашей интеллигенции во главе всего, денежной. Ценз этой новой аристократии мы установили в богатстве, от нас зависимом, и в науке, двигаемой нашими мудрецами[342].

Аристократия, вышедшая из «Сиона», мыслится как просвещенная, что отличает ее от толпы. Однако в соответствии с фундаментальным постулатом психологии Лебона толпы особо чувствительны к внушению, а потому весьма легковерны[343]. Поскольку толпы «могут мыслить только образами»[344], то именно посредством образов следует их устрашать или обольщать, чтобы побудить их действовать. Лебон следующим образом резюмирует то, что он называет «общей характеристикой толп»: «чрезмерная легкость мысли, возбудимость, внушаемость, необыкновенная чувствительность, решающее влияние вожаков»[345].

Техника внушения, приспособленная к духу толп, техника, образующая стадную риторику, основывается, таким образом, на аксиоме, в соответствии с которой толпы в высшей степени чувствительны к внушениям, «представленным в форме образов»[346]. И эти образы могут быть вызваны, в частности, как подчеркивает Лебон, «посредством умелого применения слов и формул»[347]:

Искусно применяемые, эти слова и формулы приобретают ту поистине магическую силу, которую им приписывали некогда поклонники магии. Они вызывают в душе толпы самые грозные бури, но умеют также ее успокаивать[348].

Для прямого воздействия на верования и мнения толп следует (и этого достаточно) правильно выбирать слова, с наибольшей силой вызывающие образы, которые поражают эти толпы. Лебонпревращается здесь в советника нового Государя века толп, делая вид, что лишь описывает магию, производимую некоторыми «великими» словами, концептуально не определенными.

Риторический постулат психологии толп представляется, таким образом, в следующем виде: сила слова обычно обратно пропорциональна его концептуальной точности. Свое воздействие магия слов оказывает только при условии разрыва с рациональной аргументацией:

Могущество слов связано с образами, которые эти слова вызывают, и совершенно не зависит от их реального значения. Слова, смысл которых хуже всего определен, иногда оказывают самое большое воздействие на толпу. Таковы, к примеру, термины «демократия», «социализм», «равенство», «свобода» и им подобные, смысл которых столь смутен, что даже обширных книг недостаточно для его разъяснения. И однако же в их коротких слогах заключена поистине магическая мощь, словно в них содержится решение всех проблем. Они синтезируют различные бессознательные чаяния и надежды на их осуществление. Рассудком и аргументами было бы невозможно бороться против некоторых слов и некоторых формул. Их благоговейно произносят перед толпами; и тотчас же на лицах появляется выражение почтения и головы склоняются. Многие рассматривают такие формулы как природные явления, как сверхъестественные силы. Они вызывают в душах грандиозные и неясные образы, но сама окружающая их неясность увеличивает их таинственную мощь[349].

И вот правило: не все туманные слова являются магическими, но все магические слова туманны. Риторическая сила людей власти в эпоху толп может быть, таким образом, определена как способность тактико-стратегической номинации, состоящей в переименовании вещей в соответствии с изменениями притягательной или отталкивающей силы некоторых слов:

Когда у толп вследствие политических потрясений и перемены верований возникает глубокая неприязнь к образам, вызываемым некоторыми словами, то первый долг истинного государственного деятеля состоит в изменении слов; при этом, разумеется, ему не следует касаться сущности вещей. […] Стало быть, одна из самых популярных основных функций государственных деятелей состоит в поименовании или, по меньшей мере, нейтральном названии тех вещей, которых толпы уже не выносят под их прежними именами. Могущество слов столь велико, что достаточно хорошо выбранных названий для того, чтобы заставить толпы принять самые отвратительные вещи. Как справедливо заметил Тэн, именно обращаясь к свободе и братству, очень популярным в те времена словам, якобинцы смогли «установить деспотизм, достойны Дагомеи, учредить трибунал, подобный инквизиции, нагромоздить людские гекатомбы, похожие на гекатомбы древней Мексики». Искусство управления, как и адвокатское искусство, состоит главным образом в том, чтобы правильно обращаться со словами[350].

В технике манипулирования толпами, описанной в «Протоколах», главная роль также отдается способности «Мудрецов» использовать иллюзию стадного восприятия, состоящую в том, что слова-образы принимаются за сами вещи:

Во все времена народы, как и отдельные лица, принимали слово за дело, ибо они удовлетворяются показным, редко замечая, последовало ли на общественной почве за обещанием исполнение. Поэтому мы установили показные учреждения, которые будут красноречиво доказывать свои благодеяния прогрессу[351].

Теория воздействия на толпы определенно исключает – если следовать пассажу первого «протокола», частично вдохновленному «Диалогом» М. Жоли, – всякое обращение к рациональной аргументации:

Может ли здравый логический ум надеяться успешно руководить толпами при помощи разумных увещаний или уговоров при возможности противоречия хотя бы и бессмысленного, но которое может показаться поверхностно разумеющему народу более приятным? Руководствуясь исключительно мелкими страстями, повериями, традициями и сентиментальными теориями, люди в толпе и люди толпы поддаются партийному расколу […][352]

Все выглядит так, как если бы составители «Протоколов» приписали своим мнимым «Мудрецам» теории Лебона. Еще одно признание, сделанное этим последним, частично разделяет персонаж, говорящий «я» и «мы» в «Протоколах»: с конца XIX в. «божественное право толп заменяет божественное право королей»[353]. Но, как мы уже заметили, у «Мудрецов» нет общей теории политической современности (демократия как эпоха могущества количества): составитель «Протоколов» приписывает своим «Мудрецам» скорее упрощенный вариант классической теории демагогии как искусства манипулировать толпами. Именно в этом смысле «божественное право толп» выступает как удачная стратегическая операция «Мудрецов», единственных настоящих обладателей и бенефициариев божественного права господствовать и управлять. Более точно, для «Сионских мудрецов» задача заключается в том, чтобы питать новых ложных богов толпы, внешне суверенной, чтобы стать господами этой толпы. Во втором «протоколе» излагается прежде всего роль современных политических идеологий, производных от науки или от философии:

[…] Обратите внимание на подстроенные нами успехи дарвинизма, марксизма, ницшеанства. Растлевающее значение для гоевских умов этих направлений нам-то, по крайней мере, должно быть очевидно[354].

Затем речь идет об идеологических словах-повелителях: это «свобода», «равенство», «братство», «справедливость», «демократия» и т. д.[355] Во втором «протоколе» утверждается:

Нам необходимо считаться с современными мыслями, характерами, тенденциями народов, чтобы не делать промахов в политике и в управлении административными делами[356].