Чтение онлайн

– - Вот меня и найми в число четырнадцати, чего там!
– - вырывались голоса из многих уст.
– - Пиши меня, мое фамилие Горшков, Егор Никитич! Написал? Чего же ты не пишешь? Зна­чит, пропадать? Тебе жить, а мне пропадать?! Хорошее дело!

Когда по окончании найма уполномоченный огласил спи­сок принятых, водворилась гнетущая тишина.

Все молчали. Не шевелились. Стояли без движения. Че­тырнадцать человек было счастливых; человек сорок -- несчаст­ных. Первые, чтобы не растравлять раны вторых, подавляли в себе чувство радости, боялись, как бы не улыбнуться, прятали торжествующие, довольные лица. Горе вторых усугублялось тем, что они не могли ни браниться, как хотелось бы, ни проклинать, ни угрожать: ссориться с Иваном Семенычем -- значило бы потерять всякую надежду гнать скотину когда бы то ни было впредь. И, немного постояв, они бросали издали в лицо Ивану Семенычу разгневанный, сложный, много говорящий взгляд и, как с кладбища после похорон, молча, понуро уходили.

Только один степенный мужик с прямыми, намасленными, схваченными картузом волосами, благочестиво начесанными на уши, уходя, ни к кому не обращаясь, громко сказал:

– - А я бы дешевле погнал!.. Я бы за полцены погнал!

Человек пять из обездоленных все же остались; долго

стояли в сторонке, все врозь, по одному, вдали один от другого: караулили, ожидали. Вдруг кто-нибудь из принятых откажется от работы? Вдруг кто-нибудь внезапно передумает, убоится, забо­леет? Тогда они заступят на его место.

Принятые в гонщики четырнадцать человек, из страха, что Иван Семеныч может почему-либо заменить их другими, с мо­мента зачисления себя на работу не отходили от скотины, остались при ней, уселись или разлеглись на дворе кто где -- прямо на земле, бдительно стерегли свои должности, чтобы их никто у них не отнял. При каждом появлении на дворе Ивана Семеныча они старались как можно лучше проявлять себя в работе: дружно подвозили к обоим дворам купленную уполно­моченным кормовую просяную солому, весело разносили ее охапками к скотине; намеренно громко и озабоченно кричали друг другу о деле, когда мимо них проходил Иван Семеныч...

Перед тем как ужинать, Иван Семеныч вышел с ведерком колодезной воды на улицу, на крылечко того поселкового дома, в котором собирался ночевать. Он снял с себя пиджак, картуз, закатал рукава сорочки, начал намыливать сперва руки, лицо, шею, потом бритую, в белой щетинке, седую голову. К нему неслышно откуда-то подошел неизвестный мужчина в широко­полой порыжелой шляпе, в очень тесном защитного цвета ките­ле, пожилой, высокий, тихий, с осунувшимся, нездоровым, как пос­ле тифа, лицом. Он молча и предупредительно взял из рук Ивана Семеныча железную кружку, зачерпывал ею из ведра, поливал Ивану Семенычу на руки, на голову, подавал мыло, потом снял с гвоздя на дверях и подал полотенце...

Пока Иван Семеныч, прекрасно вымытый, освеженный, об­стоятельно утирался полотенцем, незнакомец, услуживающий ему, негромко говорил:

– - Бедней меня никого нету. У других есть хотя помещение, хотя крыша. А я ночую сегодня здесь, завтра там. Вот скоро зима, а я раздетый и отощалый. Если вы мне дадите хотя разок прогнать скотину, я сразу поправлюсь...

Иван Семеныч сделал раздраженное лицо.

– - Я же вам объяснял, -- прервал он мягкую речь незна­комца, -- что я придерживаюсь закона и не имею права брать людей больше, чем это полагается по количеству скотины! Ва­кансии все заняты! Наемка людей кончена! Всякий разговор об этом сейчас бесполезен!

– - Может быть, завтра утречком еще прикупите скотинки и тогда вам понадобится лишний человечек?
– - еще вкрадчи­вее спросил мужчина, пряча расстроенные глаза под нависаю­щими полями шляпы.

– - Ничего не прикуплю и ничего мне не понадобится! Луч­ше не надейтесь! Никого больше не возьму, понимаете, никого!

И бодрым для своего преклонного возраста шагом упол­номоченный пошел в дом. Высокий мужчина в коротком ките­ле уныло нес за ним в обеих руках весь умывальный прибор: ведерко, кружку, мыло, полотенце...

Когда Иван Семеныч перед сном ужинал в освещенной комнате, этот незнакомец, насунув на глаза шляпу, прохаживался мимо дома. И едва Иван Семеныч разделся, погасил свет и лег спать, как чья-то заботливая рука тотчас же плотно закрыла на улице у его окна расхлябанные наружные ставни...

– - И чего ты брешешь, анафема!
– - всю ночь кто-то невидимый в потемках отгонял собак, заводивших драку против окна, где спал Иван Семеныч.

...На рассвете было видно, как незнакомец, зябко скорчив­шись, спал на боку на земле у стены дома, в котором ночевал Иван Семеныч. Шляпа его была насунута на лицо, под головой вместо подушки лежали камень и красный платок с куском ржаного хлеба; между согнутыми и крепко сжатыми коленями торчала крепкая суковатая бродяжеская палка с искусанным собаками нижним концом.

4

– - Повозку хорошо осмотрели?
– - ранним холодноватым предосенним утром громко раздавался на улице озабоченный голос Ивана Семеныча, снаряжавшего гурт в пятьсот голов в далекий и трудный пеший путь.
– - Колеса у повозки дегтем смазали? Дегтя не забудьте захватить с собой! Дно повозки с продуктом хорошенько закидайте сеном! Еще, еще! Мало! Сено всегда может пригодиться в дороге!

Люди, все четырнадцать человек, вихрем носились в при­сутствии Ивана Семеныча, стараясь отличиться.

Не успевал Иван Семеныч вымолвить слово, как они уже летели исполнять приказание. Все делалось ими быстро и ак­куратно.

А в стороне от горячки приготовлений, опершись плечом об угол дома и переплетя жгутом непомерно длинные ноги, тщетно проожидав всю ночь вакансии, бездейственно стояла неподвижная, словно изваянная, высокая, в коротком порыжелом кителе человеческая фигура, в такой же порыжелой шляпе, на­сунутой на глаза, с видавшей виды походной палкой в крупных костлявых руках...

Провозились со сборами долго, гораздо дольше, чем предполагали. То десятиведерная дорожная бочка для питье­вой воды дала течь; то не оказалось у нее пробки и строгали деревянную затычку; то ведра привесили не там: слишком близко к колесам -- будут колотиться; то Иван Семеныч запропастился в слободе, задержался с бумажными делами в какой-то конторе; то, высунув язык, бегали по слободе, искали того его помощника, в кармане которого хранилось пропускное удостоверение от ветеринара...

– - Ну!
– - около десяти часов утра вместо предположенных шести торжественно и вместе тревожно произнес наконец Иван Семеныч гонщикам скота свои последние прощальные слова.
– - Выслушайте меня!.. Старшим над вами вместо себя назначаю Кротова Тихона Евсеича!.. Его слушаться!.. Ему подчиняться! Кротов, запомни мои наказы тебе! Первое: не травить в пути крестьянские хлеба! Второе: не очень избивать палками скот! От меня ничего не скроется! Если где-нибудь потравите мужицкое добро, нам все равно потом пришлют оттуда из сельсовета акт о вашей потраве! Если будете избивать дрекольями скотину, нам об этом подробно донесут с нашей трестовской хладобойни! Там всегда из-за ваших побоев по полпуда с головы лучшей филейной говядины собакам выбрасывают! На бойне в точности определят: какие побои ваши, какие прежних хозяев скота! Не менять в дороге коров дойных на недойных: в сопроводительных документах отмечены приметы и вес каждой коровы! Ну, Кротов, теперь становись в воротах и принимай от меня по счету скот! С этой минуты ты хозяин гурта, ты ответчик за все! Меня тут уже нет!

При последних словах Иван Семеныч, как бы для нагляд­ности, отступил на шаг в сторону.

Из первого двора выгнали на улицу быков, из второго -- коров с бугаями. Оба гурта, окруженные конвоем гонщиков с длинными палками на плечах, как с ружьями, стояли среди до­роги и ожидали, пока запрягут в нагруженную до отказа гурто­вую повозку пару отборных, самых рослых, самых сильных кра­савцев быков.

– - Кротов, идем в избу, -- сказал тем временем Иван Семеныч.
– - Дашь мне расписку, что принял от меня двести коров и триста быков. И получишь деньги на ходовые расходы.