Чтение онлайн

– - Да не без денег! А только не надо об этом говорить! А то выходит так грубо, так некрасиво!

– - А это тоже некрасиво, когда мужчины уходят, не запла­тив! Разве мало за вами нашего пропадает!

– - Ах, замолчите вы! Молчите! Хочется самообмана, хо­чется сделать похожим на настоящую любовь, а вы...

– - Если заплатите хорошо, тогда можно сделать похожим на настоящую любовь.

– - Ах, вы опять о своем: "заплатите" да "заплатите"!.. Это после! Потом!

– - Не-ет! На "потом" я тоже не согласна! Давайте теперь!

– - Ванда! Как вы не понимаете, что речью о "плате", раз­говорами о "деньгах" вы убиваете во мне к вам как к женщине всякое чувство, всякую симпатию!

– - А вы тоже убиваете во мне всякую симпатию к вам как к мужчине, когда отказываетесь платить вперед. Не мальчик, и наши правила должны бы, кажется, знать.

Шибалин лежит лицом на ее груди, стонет, боится рас­крыть глаза.

– - О-о-о!.. Вы уже испортили все мое настроение!.. Ванда:

– - А вы -- мое!

– - О-о-о!.. Что вы со мной делаете?..

– - А вы что со мной делаете?

– - Хочется иллюзии, хочется хотя на миг искренней жен­ской ласки, неподдельной, бескорыстной!.. А вы!..

– - Что я? Когда деньги заплатите, тогда я успокоюсь и смогу искренне, от всей души, дать вам неподдельную ласку! Атак, конечно, мне придется заставлять себя, притворяться! Раз­ве вам не все равно, когда платить: вперед или потом? И так платить, и так платить!

– - О-о-о!.. "Платить"... "Платить"...

С корчами, со стоном достает деньги, глядит на них узень­кими щелочками глаз:

– - Столько довольно?

– - Это мне?

– - А то кому же!

– - Если мне, то мало. Меня нельзя равнять с другими. Потому что, как вы сами видите, с каждым я не хожу.

Шибалин, не желая глядеть на свет, щурится, достает еще бумажку:

– - Ну а теперь довольно?

Ванда держит в руках полученное.

– - За визит довольно. А теперь дайте мне что-нибудь сверх, на подарок.

Шибалин, уже не отдавая себе отчета в том, что делает, сует ей еще одну скомканную бумажку.

– - Вот теперь спасибо. Теперь можно идти. Теперь по крайней мере буду знать, с каким человеком иду.

Она поднимает его, они идут, обнявшись, к задней стене. Шибалин голосом больного:

– - Жаль, что у вас нет хорошего помещения...

Ванда тоном утешения:

– - Что же делать. К вам, вы говорите, неудобно. Ко мне тоже нельзя: я в семье живу. В номера -- незарегистрированных не пускают. Приходится мириться.

– - А там очень плохо?

– - Нет. Там хорошо, там у нас есть совсем отдельное помещение: всего для двух-трех парочек. Только туда бывает трудно попадать: очень узкий пролаз. Не знаю, как вы, с вашей солидностью, туда пролезете. Хотя, впрочем, пролезете. И не такие пролезали.

Они останавливаются перед средней лисьей норой.

Ванда становится на колени, берет свою широкополую парижскую шляпу в зубы, лезет на четвереньках вглубь, под фундамент стены, тонет во тьме.

Шибалин высохшими губами ей вдогонку:

– - А там ведь темно? Ванда бодро из тьмы:

– - Ничего! Можно спичку зажечь!

Шибалин падает на землю и на животе, с великими труд­ностями, продирается в слишком узкую щель. Пачка писаний про любовь, данная ему Верой, выпадает из его кармана, рассы­пается по земле. Он поспешно сгребает ее и запихивает об­ратно в карман...

СКОТИНА

Повесть

1

С апреля по август не выпало ни одного дождя, поля и степи повыгорели. Ярового не собрали ни зерна, сена не накосили ни травинки...

– - Не то что прокормить скотину, -- гу­торили между собой мужики, -- а как бы этой зимой и самим не помереть с голоду!

И каждый крестьянин, пока цена на мясо окончательно не упала, спешил прогнать свою скотину на продажу, на рынок в Еремино, и на вырученные деньги запастись для семьи на зиму хлебом.

Основная торговля на скотском ба­заре в слободе Еремино происходила по воскресеньям; накануне же, по субботам, бывало главным образом подторжье, когда обе стороны -- и продавцы скота, крестья­не, и покупатели, разные городские "заго­товители", -- выведывали друг у друга силы ввиду предстоящей завтра решительной борьбы.

На одном, более возвышенном, берегу гнилой, трясинной речонки, почти на всем своем протяжении заросшей медно-зеленым камышом, лежала самая слобода Еремино -- несколько длинных улиц с одноэтажными до­мишками. А на противоположном, низмен­ном, берегу, на просторном, голом, песчаном пустыре, за которым виднелись уже крестьянские поля, приволь­но раскинулся скотский базар.

Слободу и этот базар соединял перекинутый через речку деревянный, казалось, никогда не знавший настоящего ремонта мост -- старый, ухабистый, давно лишившийся перил. В не­скольких местах продырявленный, он каждый раз лишь на ско­рую руку застилался пружинистыми прутьями лозняка, вороха­ми соломы, кучами навоза. Все это постепенно просыпалось сквозь дыры в воду и образовывало в реке под мостом, среди заболоченного камыша, сухие островки.

Под мост, в камыш, на те островки беспрестанно бегал с базара народ -- мужики, бабы. Одни бежали туда, другие -- им навстречу -- оттуда. Когда спускались под мост, запасались на ходу бархатистыми лопухами, а когда с довольными, повеселев­шими лицами поднимались из-под моста обратно, высказывали во всеуслышание свое одобрение:

– - Хорошо!.. Удобно для народу!..

Чтобы попасть на базар или уехать с базара, надо было обязательно переезжать через этот мост.

И на мосту по субботам и воскресеньям, точно во время беспорядочного отступления армии, с утра до вечера стояла шумная, непролазная толчея. Одни ехали из дома на базар, гнали на продажу скотину; другие возвращались домой, вели с базара купленных там коров, быков, овец. Встречные телеги тех и других, сцепившись в тесноте колесами, останавливались среди моста, или гурт скотины одного хозяина врезался па мосту в гурт друго­го, встречного, оба останавливались, стояли, не давали никому ни пройти ни проехать, в то время как у обоих концов моста про­должали накапливаться новые партии быков, телег, людей, все крепче и плотнее закупоривающих с двух сторон мост.

– - Дайте там до-ро-гу-у!..
– - все время вместе с ругательствами неслись с одного берега и с другого встречные надрывные голоса и, подобно орудийным снарядам, в обоих направлениях дугой перелетали через реку: -- Дья-во-лы-ы!..

На самом мосту тоже не прекращалась истошная пере­крестная перебранка.

– - Чего же ты, бесово отродье, мой гурт ломаешь, правишь повозку прямо на мою скотину, не можешь обождать?
– - кричал со своей телеги среди моста зажатый со всех сторон громадными быками пожилой мужик с головой и лицом, сплошь покрытыми такой же золотисто-рыжей, лоснящейся шерстью, как и спины тесно окружающей его скотины.