Чтение онлайн

Трамвай, с непрерывным звоном разрезавший толпу на две части, уходит; толпа вновь сливается в одно целое тело; и каждое слово оратора по-прежнему четко разносится по всей площади.

– - ...Моя фамилия Вьюшкин!.. Егор Антоныч Вьюшкин! Кому если надо, могу потом документы показать!.. В нашем городе меня все знают!.. Я только сегодня из далекой провинции!.. С юга!.. Может, слыхали, из Конотопа!.. Город наш, безусловно, маленький, не сравнить с вашей Москвой!.. Но все-таки чистенький и по той местности считается просвещенный!.. Насколько позволяют наши небольшие материальные источники, тянемся за губернскими городами, не хотим -- ха-ха-ха -- отставать!.. У нас в настоящее время есть собор, театр, цирк, каждую зиму приезжает известный зверинец Миллера, по субботам бывает кормление зверей, солдаты и учащиеся платят половину!.. Летом, от 8 часов вечера до 12 часов ночи, на городском бульваре играет военная музыка, по большим праздникам за двойную плату роскошный фейерверк и беспроигрыш­ная лотерея с главным выигрышем -- живая корова!.. По будничным дням, в сильную жару, чтобы не так бесились собаки, силами пожарной дружины производим поливку главных улиц...

Вероятно, не смея перед столичной публикой надеть шляпу, Вьюшкин стоит с непокрытой головой, говорит с искренним подъемом, жестикулирует и, как автоматическая кукла в витрине игрушечного магазина, поворачивает свое лицо то к одной левой половине, то к одной правой, подставляет под лучи солнца то одну щеку, то другую.

Пожилой человек, он вдруг делает мальчишески-сияющее лицо, победоносно проводит по воздуху впереди себя шляпой и восклицает:

– - Граждане москвичи!.. Короче говоря, я приехал к вам в Москву, чтобы узнать все ваши подробности и рассказать вам все наши, только у нас против вашего мало!.. Ха-ха-ха!
– - смеется он с выражением громадного довольства на лице, как человек, после долгих странствий приставший наконец к тихой пристани: -- Как только поезд остановился у московского вокзала, выскакиваю из вагона на перрон и у первого попавшегося спрашиваю: "Где?" Говорит: "Под памятником Пушкину". Ну, я сейчас же на извозчика и прямо сюда. У меня даже пассажирский билет сохранился, только, дай бог памяти, не помню, сколько в Копотопе я за него заплатил: не то семь рублей двадцать, не то, наоборот, семь рублей восемьдесят?.. Хоть убей, не припомню! Самое лучшее, отыщу сейчас билет, там цена должна быть проставлена... Одну минуточку, товарищи, я сейчас!.. Вот один мой карман -- тут его нет, вот другой -- тут тоже его нет, будь он проклят...

И на виду у многотысячной толпы, на большой высоте, точно актер, играющий на открытой сцене, Вьюшкин выворачи­вает все свои многочисленные карманы, высыпает из них разную труху, строит удивленные ужимки, испускает досадливые вздохи...

– - В какой же все-таки карман я его положил?
– - размышляет он вслух, стоит в недоуменной позе, глядит себе в ноги.
– - Знаю только, что в Конотопе я подавал в кассу десятку, еще десятка та, как сейчас помню, была замаранная с одного боку, и кассир было не хотел ее принимать... Кстати, интересное, граждане, про нашего кассира!..

Вьюшкин вдруг оживляется, забывает про билет и продолжает:

– - Кассир у нас маленький, от земли не видать, вроде горбун, а когда женился, заметьте, сумел взять на приданое отличное состояние и деньгами, и одеждой, и всем!.. Провинциальных невест не сменить на столичных!.. Интересное про наших невест, граждане!

И Вьюшкин подробно говорит о конотопских невестах.

– - ...У наших невест и честности, и капиталу больше!.. Только это мало кто знает из вашей московской публики, а то бы все поехали!.. Дома у меня есть брат, живет при жениной матери, короче говоря, при теще... Интересное про моего брата, граждане!..

И Вьюшкин долго останавливается в дальнейшей своей речи на брате.

– - То-ва-рищ!
– - трудно, тягуче, точно с постели тяжелого больного, раздается в это время изнемогающий голос из толщи толпы.
– - Или говорите к делу, или уступите место следующему оратору, тридцать четвертому! А так нельзя! Вы какой партии: эсер, эсдек?

И вся толпа со всей площади вдруг начинает нетерпеливо кричать -- сразу не поймешь что. Одни кричат:

– - Да! Да! Другие:

– - Нет! Нет!

Одни высказываются против Вьюшкина, другие за. Первые энергично машут ему руками, чтобы он немедленно уходил, вторые -- чтобы обязательно оставался.

Вьюшкин стоит на трибуне, высоко над уровнем голов толпы, серый на чернильно-черном фоне памятника. Испуганными глазами поводит он по возбужденной толпе, смотрит, слушает, теряется все больше, не знает, что делать.

Крики толпы растут, ширятся, охватывают всю площадь.

– - Довольно!.. Ну его!.. Долой тридцать третьего, долой!.. Давайте тридцать четвертого, может, он лучше скажет!..

– - Ну нет!.. Дайте человеку кончить!.. Нельзя только одних хороших слушать!.. А куда же тогда деваться плохим!.. Свобода слова дана для всех!..

– - Значит, по-вашему, рабочий класс кровью своей заво­евывал свободу слова для того, чтобы потом нести с трибунала всякую ерунду про кассиров, про тещ, про невест, да?
– - видит Вьюшкин, как под самым пьедесталом памятника коряво, но крепко вяжет свои слова юный рабочий с атлетической короткой шеей, в треснувшей на круглых плечах кожаной куртке.

– - Ах!
– - с капризной гримасой возражает ему его сосед, пожилой господин с небритым, в колючках лицом, в теплой ша­почке лодочкой.
– - Ведь это он только пока! Это он, может быть, так для начала только! Человек прямо из провинции, первый раз в шумной столице, еще не осмотрелся, боится!

– - Да, как же, "боится", -- басит юный атлет и окидывает своего собеседника грозным взглядом.
– - Да что мне с вами говорить, когда я уже вижу, кто вы такие есть!
– - вдруг заявляет он, резко обрывает речь, с презрительным выражением лица поворачивается к господину спиной, сплевывает на землю.

– - А я вижу, кто ты такой!
– - клюет его словами в спину небритый господин.
– - А я вижу, кто ты такой!

Атлет настороженно глядит через плечо назад на господина.

– - Чикалдыкни ему по макушке, чикалдыкни!
– - нетерпеливо просят его из публики, один, другой...

– - Ой-ёй-ёй!..
– - во весь голос тут же плачет по-бабьи седой вольноопределяющийся с молодым длинным лицом.
– - Ой-ёй-ёй...
– - стоит он в непролазной тесноте, заливается слезами и держится двумя руками за одну щеку.
– - Какой-то господин за несогласное мнение сейчас ударил меня по щеке и скрылся... Ага, говорит, коль скоро, говорит, у вас такое мнение, то вот вам, говорит, получите... Дал со всей силы и убежал... Ой-ёй-ёй... Меня еще никогда так не били, даже при ста­ром режиме... И главное, такой приличный господин, так хоро­шо одетый -- видно, с образованием!.. Совсем нельзя было подумать!..

Старый мастеровой, с темным в морщинах лицом и с ярко-белыми белками глаз, бегающими под козыречком кепи, с заинтересованным видом подходит к вольноопределяющемуся, нажимает всей длиной большого пальца на его пострадавшую щеку и тоном любителя спрашивает:

– - А здоровую все-таки плюху дали?

– - Здесь за несогласное мнение могут убить, -- вместо ответа хнычет седой вольноопределяющийся и по-детски заплаканными глазами ищет вокруг себя защиты.

– - А в какую сторону тот господин побежал?
– - выныривает из тесноты перед плачущим молодой простолюдин -- из крестьян, красивый, хваткий, удалой, с пышным казацким вихром над одним ухом.
– - В тую али в тую? Ага, в тую, ну хорошо. А в чем они одевши? Не приметили... Жаль! А какой он из себя? Не упомнили... Жаль! Но ничего, я его и так найду. И как он дал, и как я дам! Граждане, будьте настолько, посторонитесь, пропустите, не для себя иду, для людей!

И он удаляется, могуче работая в толпе своими широкими плечами, горизонтальными, как коромысла.

– - Вот этот даст!
– - с удовлетворением отзываются о нем люди, провожая его радостными глазами.
– - Этот залепит!

– - Если не тому даст, то какому-нибудь другому, подходящему.

– - Все равно, одинаково.

Студентик, лет семнадцати, с развевающимися фалдами расстегнутого сюртука, в съехавшей на затылок форменной фуражке, с черными волосами до плеч, как у монаха, взбирается на какую-то скрытую в тесноте садовую тумбу, вдруг вырастает над толпой всей своей согнутой наперед балансирующей фигурой, похожей на всадника, и, размахивая над головой рукой, как саблей, вопит со скрежетом зубов: