Чтение онлайн

Орали они ужасно.

– - М-ма-м-маа!..
– - голосила одна, младшенькая, коротень­ким червячком катаясь по полу.

– - Где мам-маа?..
– - выла другая, старшенькая, извиваясь на полу рядом.

Ксения Дмитриевна пускалась на хитрость.

– - Мама ушла на рынок купить вам по конфетке, -- говорила она.
– - Вот она, кажется, уже пришла, слышите, кто-то в передней стучится? Тише!

Девочки переставали реветь, приподнимали с пола крас­ные, вспухшие от слез рожицы, ожидающе глядели на дверь: не покажется ли мать.

А Ксения Дмитриевна в этот момент, не давая им опом­ниться, отвлекала их внимание в другую сторону.

– - Глядите, глядите, что я вижу!
– - с притворным удивлением кидалась она к окну и хваталась руками за голову: -- Ах, какой большой на дворе дождь пошел! Ай-яй-яй... Как теперь мама придет?

Девочки переводили свои глупые глазки от дверей на окна, прислушивались, правда ли на дворе дождь.

– - А ну-ка я, -- с деловым видом поднималась с пола старшенькая, шла к окну и, подставляя свои подмышки, просила подсадить ее на подоконник.

– - И я, и я, -- не желала отставать от нее младшенькая и, хрюкая, бежала, голозадая, на четвереньках, задрав голову, тоже к окну.

Ксения Дмитриевна сажала ту и другую на подоконник.

– - У-у, -- тотчас же разочарованно дулась Клавочка, глядя за окно.
– - Нету дождь,

– - А петушок какой красненький по двору ходит, -- ласково говорила Ксения Дмитриевна и гладила девочку по атлас­ной головке.
– - Правда, Клавочка?

– - Да, -- неохотно бурчала себе под нос Клавочка, чув­ствующая, что ее все-таки запутали и обманули. А Женечка была очень довольна.

На слабых ножках она стояла во весь рост на подоконни­ке, водила посинелыми скрюченными пальчиками по оконным стеклам, удивленно таращила выпуклые глазки на самое дно глубокого двора, по диагоналям которого, как на сцене театра, бегали и туда, и сюда люди: кто с топором в сарай колоть дрова, кто с переполненным ведром к мусорному ящику, кто всем семейством развешивать на веревках мокрое белье...

Тем временем приходила с базара Гаша.

Спешащая, раскрасневшаяся, она вносила с собой в квартиру волнующую свежесть утра, раздевалась, сдавала купленные продук­ты Ксении Дмитриевне, говорила ей, что готовить на обед, а сама, не теряя ни минуты, садилась на весь день за швейную машину.

Ксения Дмитриевна набрасывала себе на плечи старый пиджак Андрея, хватала из-под русской печи тяжелый колун, неслась с ним вниз, во двор, приходила оттуда с наколотыми дровами, топила плиту, приготовляла обед...

В то же время она не переставала смотреть за девочками.

Клавочка готовила на полу "обед" в игрушечных каст­рюльках для своей навеки закоченевшей "Катьки". Женечка сидела голеньким задом на жирном кухонном столе рядом с работающими руками Ксении Дмитриевны, рядом с горой накрошенной для щей свежей капусты и тщетно старалась укусить беззубым ртом громадную пирамидальную кочерыжку...

С детьми было много хлопот. Клавдия сама садилась на горшочек, Ксении Дмитриевне только приходилось беспрестан­но расстегивать и застегивать ей панталоны, а Женечку только еще приучали к этому, и Ксения Дмитриевна то и дело бегала стряпкой подтирать за ней лужицы...

И все-таки Ксения Дмитриевна никогда не ожидала, что дети одним своим присутствием смогут ей порой доставлять такое громадное наслаждение. Больше всего она любила на­блюдать обеих девочек спящими в своих кроватках. Ярко горело в комнате электричество, и у девочек были розовые сквозные личики, доверчивые закрытые глазки, безмятежное дыхание. И Ксения Дмитриевна долго не могла оторвать от них очарован­ных глаз, стояла над их кроватками, смотрела, старалась проник­нуть в великую тайну бытия, думала. Неужели и она когда-то была такая? Неужели и она когда-то была способна так крепко, так безмятежно спать, несмотря на яркий свет и громкий говор? Почему жизнь так скоро ломает, коверкает природу людей?.. Неужели люди не могут продлить этот период своей детскости? Неужели нельзя изменить человеческую жизнь к лучшему?

Ксения Дмитриевна всей душой полюбила девочек, при­вязалась к ним, научилась великолепно ладить с ними.

И через два-три месяца по всей коммуне шоферов про­шел слух, что у шоферши Гаши живет женщина, которой без всякого страха каждая мать может доверить своих детей. И мно­гие матери-работницы, уходившие с утра на работу, заносили на день своих ребят, с согласия Гаши, на попечение Ксении Дмитриевны. Прошло еще два-три месяца, и в кухне Гашиной квартиры к удовольствию всей коммуны образовалась настоящая "детская комната".

Иногда в "детскую комнату" прибегала какая-нибудь без­детная жительница коммуны, с озабоченным лицом, с посудой для молока в руках.

– - Ксения Дмитриевна, дайте, пожалуйста, мне какого-ни­будь дитя на минутку, которое полегче. Мне только до "Кресть­янского союза" добежать, без очереди молока взять. А то, если без дитя, очередь очень большая.

– - Вот спасибо!
– - приносила она через несколько минут ребенка обратно, очень довольного выпавшей на его долю про­гулкой.

Матери по мере своих сил давали воспитательнице за ее труды помесячную плату, и у Ксении Дмитриевны появились первые заработанные личным трудом деньги...

Гораздо слабее она проявляла себя в качестве домаш­ней хозяйки.

Особенно трудно ей было управляться со скоропортящи­мися продуктами, привозимыми стариками Андрея и Гаши в Москву из деревни.

Старики, крестьяне-бедняки, стеснялись приезжать в Москву к своим детям с пустыми руками, чтобы дети не поду­мали, что они желают на даровщинку попользоваться их бо­гатством, кровом, самоваром, харчами. И приезжали ли из Ря­занской губернии отец Андрея или мать Гаши, приезжали ли их шурины, зятья, братья,"сестры, свояки или просто земляки, надеющиеся поступить в Москву на фабрику работать, все они в виде подарка, чтобы Андрей и Гаша лучше их принима­ли, привозили им что-нибудь из деревенского съестного. И в доме иногда собиралось ведра два топленого рязанского мо­лока, корзины две треснутых и протекающих яиц, несколько пар битых кур, подернутых скользкой плесенью, липнущая к рукам телятина...

Но больше всего Ксению Дмитриевну удручала почему-то свинина.

Чаще всего случалось так, что кто бы ни приезжал к ним в Москву из Рязанской губернии, все непременно привозили сви­нину: тот -- пуд, тот полпуда... И Ксения Дмитриевна не знала, что с этой свининой делать. Она подавала ее во всех видах и во всех случаях, и на завтрак, и на обед, и на ужин, и с собой Андрею на работу, и совала уезжающим из Москвы на дорож­ку. По воскресным дням на свободе все в доме старались есть свинину целый день, пичкали ею детей, потчевали гостей. И ку­да бы ни отправлялись в торжественные праздники Андрей, Гаша, Ксения Дмитриевна и их приезжие родственники -- в сад ли с музыкой, в Госкино, на лекцию об аборте или на диспут о патриархе Тихоне, -- везде они сидели и тягостно думали о свинине, как бы она не испортилась дома. И, не дождавшись окончания акта в театре или речи оратора на диспуте, они вдруг тяжко поднимались со своих мест и всей многочисленной компанией, на удивление публике, длинным гусь­ком пробирались к выходу, удрученно спешили домой доедать бесплатную свинину.

– - А ты как думаешь, Гаша, -- озабоченно спрашивал по дороге Андрей у жены, -- она за это время, пока мы ходили, не могла завоняться?

– - Навряд, -- говорила Гаша, чтобы успокоить себя и других, а сама тотчас же прибавляла: -- Но мы должны изо всех сил стараться съесть ее сегодня. Иначе завтра она ис­портится.

И все ускоряли шаги.

Ксению Дмитриевну, как заведующую этими делами, по­сылали вперед...

Так с утра до ночи носясь по дому то за тем, то за этим, возясь с детьми, то с Гашиными, то с чужими, Ксения Дмитриевна, вспомнив о Геннадие Павловиче, любила потешить себя гордой мыслью, что было бы с ним, если бы он увидел, какая она сдела­лась хлопотунья, как научилась в Москве зарабатывать?!