Чтение онлайн

– - Ведь что-нибудь надо же есть! Где-нибудь надо же но­чевать!
– - трудно спросило с одного кресла у потолка.

– - Ем я большею частью по знакомым...
– - трудно ответи­ло с другого кресла лесу.
– - Сплю тоже... Вот сегодня, например, думаю просить разрешения переночевать у вас...

– - Вих-ри враж-деб-ны-е...
– - еще глуше и еще медлен­нее замычал революционный мотив в утробе старой, консер­вативно настроенной женщины.

– - Конечно, если только это не очень вас стеснит, -- в смущении прибавила гостья.

– - Тут дело не в стеснении...
– - туго, слово за словом, вылезало из сдавленного горла хозяйки и на полдороге застря­ло, так и не досказав, в чем же тут дело.

– - Главное, -- продолжала Ксения Дмитриевна, -- я так уста­ла, так расклеилась нравственно, не спав несколько ночей под­ряд, что сейчас не мечтаю о большем счастье, чем то, если бы вы дали мне возможность хотя одну ночку поспать как следует.

– - Да, конечно, -- неопределенно ответила хозяйка.
– - Сон -- великое дело. Сон для человека прежде всего. Сон даже важнее еды.

И они замолчали.

Было слышно, как ссорились в комнатах дети, как гонялись они друг за другом, как плакала Липочка и хохотал над ней Боречка...

На деревянное крыльцо террасы откуда-то с высоты бес­шумно упал большой пухлый пятипалый лист цвета яичного жел­тка, похожий на оброненную желтую перчатку. За ним, рядом, упал такой же другой.

Ксения Дмитриевна страдальчески вздохнула.

– - Осень в природе... Осень на душе...
– - с театральным пафосом произнесла она, глядя на пару желтых пухлых перчаток.

– - Ну, до вашей-то осени еще далеко, -- не согласилась с ней Марья Степановна и вдруг спросила: -- А Геннадий Пав­лович вам часто пишет?

– - Как когда, -- ответила Ксения Дмитриевна.
– - То по два месяца от него нет ни одной строчки, то вдруг начнет сыпать письмами по два и по три в день. У этого человека все ненор­мально.

Ксения Дмитриевна немного помолчала, точно раздумывая, стоит ли об этом говорить, потом убито продолжала:

– - И письмам его я не рада, он ими только тиранит меня. И мои письма, по его словам, действуют на него точно таким же образом.

– - Зачем же вы тогда переписываетесь? Чтобы мучить друг друга?

– - Я и сама не знаю.

– - Раз он с вами так нехорошо поступил, вам надо как можно поскорее забыть его.

– - Не могу я!
– - обратила вверх к вершинам деревьев восковое лицо Ксения Дмитриевна.
– - Не могу я его забыть,

и хочу, да не могу!
– - говорила она дрожащим голосом.
– - И сейчас, с тех пор как сошла с поезда на вашу платформу и увидела этот чудесный лес, я все время думаю только о нем. Вижу красоту природы, разговариваю с вами, а в груди не перестаю чувствовать тупую боль и знаю, что эта боль -- он. Сама не понимаю, Марья Степановна, что это: разврат, привыч­ка к определенному мужчине или еще что-нибудь, но только чувствую, что не проживу без него, зачахну, умру!

– - А если так, -- наблюдая за ее страданиями, заметила Марья Степановна, -- тогда не надо было торопиться с разводом.

Ксения Дмитриевна болезненно улыбнулась вершинам деревьев.

– - Нам невозможно было дольше тянуть, -- простонала она.
– - Жизнь наша стала слишком невыносимой. Каждый день его придирки, каждый день мои слезы.

– - И все-таки надо было терпеть, -- настаивала старая женщина.
– - А как же мы терпели от ваших отцов, мы, ваши матери?
– - заговорила она с чувством.
– - Вы, нынешние, черес­чур горячитесь. Чуть что-нибудь не по вас, как вы уже: развод, развод! А того не хотите сознавать, что, пока вы живете с мужем, у вас хотя определенное положение есть.

– - Зато теперь у меня свобода есть, -- сказала Ксения Дмитриевна.

– - Свобода?
– - насмешливо заблестели глаза под очка­ми у Марьи Степановны.
– - А какой вам толк от этой свободы? Ваш бывший муж, Геннадий Павлович, разве вам помогает?

– - Нет!

– - Ну вот видите!
– -- сделала убеждающую мину Марья Степановна, потом прибавила, со вздохом, певуче: -- Не ожида­ла я этого от Геннадия Павловича, не ожидала! А нам-то он казался таким порядочным, таким благородным!

– - Раньше он был другим, -- пожаловалась молодая жен­щина.
– - На него революция так подействовала. Приблизи­тельно с 1919 года он начал жалеть тратиться на меня. А в 1921 году уже открыто проповедовал свои новые послереволю­ционные взгляды. "Жена, если она человек, а не вещь, сама должна зарабатывать на себя". И все в таком же роде.

– - Ого!
– - возмущенно прыснула Марья Степановна и с недоброй улыбкой уставилась сквозь очки куда-то вдаль.
– - Совсем по-большевистски. Это только у большевиков не дела­ют различия между мужчиной и женщиной. Комсомолки, на­пример, -- рассказывала она о большевиках как о турках, -- комсомолки, те, например, носят у них мужские штаны, мужские картузы, по-мужски стригут волосы, по-мужски курят, сплевывают, сквернословят. Полное освобождение от всяких "женских не­жностей". Насмотрелась я на них тут летом, наслушалась...

– - Брр...
– - между тем зябко задрожала Ксения Дмитри­евна и, поеживаясь, с испугом огляделась на обступавший их со всех сторон угрюмый вековой лес.
– - А все-таки у вас тут, Марья Степановна, жутко, тоскливо. Я в такой глуши не смогла бы долго прожить. Меня уже и сейчас что-то гложет, что-то давит в этом беспросветном полумраке леса, в его скованной непод­вижности, в могильном безмолвии. И хорошо, и красиво, и в то же время клубок подкатывается к горлу, хочется плакать...

– - Скоро должны вернуться из Москвы наши. Тогда, на людях, вам будет повеселее, -- сказала Марья Степановна.
– - Хотите, пока светло, пройдемся по нашему лесу?

– - Очень.

Они встали, спустились с террасы, вышли из палисадника и окунулись в вечный сумрак угрюмого северного леса.

И опять заговорили о Геннадии Павловиче, о мужчинах, женщинах, о любви, браке, разводе...

III

– - А вот и наши идут, Валерьян Валерьянович с Людочкой, -- указала Марья Степановна на конец лесной просеки, когда она и Ксения Дмитриевна возвратились к новому сосно­вому палисаднику дачи, почему-то напоминающему ограду вок­руг могилы.

– - Валерьян Валерьянович и Людмила Митрофановна!
– - воскликнула Ксения Дмитриевна с оживившимся лицом и уста­вилась в конец широкой просеки на две приближающиеся человеческие фигуры, мужскую и женскую.
– - Вот интересно, изменились они за время революции или нет? Ну как они живут? Все служат?

– - Служить-то служат, -- покачала головой Марья Степа­новна и кисло поморщилась под очками.
– - Но какая теперь служба? Сегодня ты служишь, завтра тебя "сокращают"... Вале­рьяна Валерьяновича в этом месяце понизили на один разряд, Людочку на два. Что хотят, то и делают.