Чтение онлайн

И через минуту Ксения Дмитриевна увидела перед со­бой вместо прежней неживой бронзовой статуи прекрасного деревенского малого, голенастого, косолапого, с уродливо гро­мадными кистями рук, длинно вылезающими из коротких рука­вов рубахи, очень здорового, нечесаного, с сильно косящими вовнутрь детскими глазами, одетого в длинную, невыносимо жел­тую, желтее охры, косоворотку, без пояса, в смешных, коротких, чуть пониже колен, дешевеньких, в полоску брючонках, в дыря­вых калошах-кораблях на босу ногу...

На умытом лице Андрея, как только он тяжело бухнулся в кресло, Ксения Дмитриевна прочла: отработал свое, теперь имею право провести время в семействе.

Гаша, временно позабывшая обо всем на свете, кроме того, что ее муж голоден, летала в одну сторону, в другую, таска­ла тарелки, резала хлеб, подавала обед... И все, за исключени­ем спавших детей, уселись вокруг стола и принялись с завид­ным аппетитом ссасывать с ложек горячее.

Как бы поздно ни возвращался Андрей с работы, Гаша, как образцовая жена, никогда не обедала без него: не смела. Если муж где-то целый день работает без обеда, то и жена тем более должна целый день сидеть без горячего. Иначе муж может навеки возненавидеть жену животной ненавистью голодного. Если муж где-то всю ночь работает на сверхурочной, то и жена, если она хорошая жена, должна бороть до утра свою дремоту. Если муж, проработавший ночь, ложится спать днем, то и жена -- если она действительно жена, а не любовница, -- должна ложиться с ним.

Андрей, сидя за столом, с полным самозабвением вгры­зался крепкими зубами в мясные вкусные хрящи, с присвистом высасывал из каждой косточки сладкий мясной сок. Он весь отдался еде, не проявляя никакого желания о чем бы то ни было думать, говорить. И все время молчал, когда вдруг, как раз про­тив него, в дверях, ведущих в темную спальную, на совершенно черном фоне возникло белое прелестное видение.

Голенькая и после сна еще тепленькая на вид, разнежен­ная, в одной белой женской рубашечке без рукавов, босая, закрывая локотками от яркого света глаза, на пороге стояла старшенькая девочка Клавочка.

– - Пап, а каньфетьку плинес?
– - нежно спросила она и улыбнулась одним глазком из-под локотка, чрезвычайно довольная, что видит отца.

Отец поднял лицо, и ничего не выражающие ясные глаза его мгновенно наполнились живым смыслом. Он улыбнулся, встал и, не спуская с дочки сведенных на нос глаз, тугими шагами рабочего человека направился в переднюю.

– - Сейчас, дочечка, сейчас, -- ласково проговорил он, вытирая рукавом желтой рубахи жирные от говядины губы.

Клавочка, нежно взвизгнув в пол, поплелась было вслед за отцом, неслышно топая маленькими босыми ножками. Но не успела она пересечь комнату, как в дверях из передней пока­зался сияющий отец. Он пошарил в карманах снятого с ве­шалки пальто и достал оттуда пятикопеечную, в свинцовой бу­мажке, шоколадку.

– - А ты кого любишь, Клавочка?
– - прежде чем дать, спро­сил отец, присев на корточки перед дочкой, и притянул ее, выгибающуюся, к своему волосатому лицу.

– - Папу, -- не задумываясь мягко ответила Клавочка.

– - А еще кого?

Клавочка посмотрела на мать.

– - А есё маму.

– - А еще?

Клавочка подумала, вспомнила про спящую сестренку Женю.

– - А есё Зеню.

– - А еще?
– - засмеялся отец.

Клавочка исподлобья покосилась на Ксению Дмитриевну, сконфуженно опустила в пол головку и тише прежнего сказала:

– - А есё вон ту тетю.

Отец так и впился в нежную щечку дочки поцелуем, окон­чательно восхищенный ее необыкновенным умом, и как пушин­ку поднял ее в своих сильных руках высоко на воздух.

– - Ну на, получай конфетку и иди скорей спать, -- опус­тил он ее на пол и сунул ей в руки шоколадку.

– - Поцелуй папу!
– - подсказала с места мать.

Отец, кряхтя, опять присел на корточки и подставил дочке одну щеку.

Дочка сперва откусила зубками краешек шоколада, разо­чек жевнула, потом маленькими, испачканными в шоколаде губ­ками поставила отцу на щеке кругленькую шоколадного цвета печатку. Отец заржал вбок от удовольствия и зажмурил глаза.

Затем Клавочка повернулась ко всем пряменькой спин­кой и учащенными шажками удалилась в темную спальную.

Слезы выступили на глазах улыбающейся Ксении Дмит­риевны.

Вот о какой жизни она мечтала, когда сходилась со своим Геннадием Павловичем! Только что прошедшая перед ее глаза­ми живая сцена семейной радости как будто была срисована с ее былых грез. Никогда не простит она Геннадию Павловичу того, что он не разрешил ей иметь от него ребенка, все откла­дывал, хитрил, говорил: "Потом, потом, не теперь". В этом тоже сказался все тот же его беспримерный мужской эгоизм.

– - Куда сегодня ездил?
– - спросила Гаша у мужа, и, дей­ствуя длинным языком, как поршнем, она всячески старалась извлечь из цилиндрической кости мозг.

– - Сегодня моя машина до обеда стояла, отдыхала, -- не сразу отвечал Андрей жуя.
– - Зато после обеда как начали меня гонять!
– - слабо улыбнулся он, отяжелев от сытости.
– - Как начали меня скрозь посылать!
– - призакрыл он глаза, выгляды­вая из-за большой говяжьей кости, которую держал в обеих руках.
– - То в отдел! То в аптекоправление! То в один диспан­сер, то в другой! Потом в детдом! Потом на 28-ю версту в кремлевский совхоз, зеленых веток нарезать на гроб какому-то ответственному покойнику...

Кончив есть, он грузно пересел в кресло.

– - Узнал новость, -- ни к кому не обращаясь, произнес он, окончательно разомлевший в мягком кресле.
– - Шофер из нашего дома, с третьего этажа, Федька Защипин, со своей Лизой разводится.

Ксения Дмитриевна навострила слух.

Гаша привскочила на месте.

– - Разводятся?
– - переспросила она, сметая со стола об­глоданные кости, хлебные крошки.
– - Интересно почему?

– - Поругались, -- сонно улыбнулся в пространство Анд­рей.
– - Федька взял моду каждое первое и пятнадцатое число половину получки в пивной пропивать. А жене, Лизке, говорил, что на партию вычитают. Она сперва верила, терпела, молчала, только партию ругала, что очень много вычитают... Потом возьми и справься в ячейке... А в ячейке ей сказали, что вычеты, безу­словно, бывают, только не такие огромные... И дали ей точную выписку за последние месяцы... Она так и ахнула, когда увиде­ла... А тут наши бабы, шоферы, возьми да и шепни ей, что ее Федьку люди видали, как он на своей машине марух катал... Ну и пошло... Решили брать развод...

– - А дети?
– - спросила Гаша.

– - Детей делят пополам.

– - Понятно, помогать он ей будет?

– - Сказал, что будет, если не заметит с мужчинами. "Ха­халей твоих содержать не буду". А она: "Это не твое дело, захочу -- десять любовников заведу, тебя не спрошусь, а давать на ребенка все равно должен".

– - А с вещами как?
– - поинтересовалась Гаша.

Андрей с отчаянным видом махнул рукой.

– - Детей поделили легко, каждый рад был избавиться... А как дело коснулось вещей, сразу схватились драться... Вот, говорят, драка была!.. Обои -- здоровые, толстые, полнокров­ные!.. Дерутся, и никто никого подолеть не может... Весь ихний калидор сбежался смотреть, как они били друг об дружку новые вещи... Всем было жаль хороших вещей...

– - А хорошие были вещи?
– - заискрились зеленые с желтинкой глаза у Гаши, потянулись к Андрею.

– - О!
– - рассердился Андрей и полушутя замахнулся на жену кулаком, так что она в страхе присела.
– - А тебя уже завид­ки берут на те вещи?
– - с презрительной гримасой спросил он.

Гаша вспомнила про Ксению Дмитриевну, взглянула на нее, застыдилась и рассмеялась.

Ксения Дмитриевна сидела все время в сторонке, в даль­нем углу дивана, и своими черными, осторожными, как бы не­русскими глазами внимательно изучала Андрея.