Чтение онлайн

– - Закончил?

– - Почти. Переваливаю через середину. Так что, мож­но сказать, заканчиваю. Самые трудные места уже пройдены. Вот это действительно вещица! Это не шибалинская полупублицистика. Это такая вещь, которую с одинаковым наслаждением можно будет перечитывать десятки раз! Ты знаешь, Антон Нешамавший, как вообще критически я отношусь к своим произ­ведениям, как я их не люблю, -- ну а об этой вещи могу сказать, что это такая вещь, понимаешь ты, такая вещь...

Антон Нешамавший вдруг тоже начинает чувствовать, как понемногу земля уходит из-под его ног... Вот он окончательно отделяется от почвы и летит по воздуху, несется вверх... И он уже не может слушать друга. Мучительно хочет сам говорить о своих светлых надеждах, говорить все равно кому -- стенам, потолку, пустому пространству.

– - А я знаешь, какой задумал написать рассказец!
– - прерывает он друга.
– - На такую темку, на такую, понимаешь ты, загвоздистую темку, что каждый редактор скажет: "Вот это да!" Собственно, это будет не рассказец, а целый роман, большой роман, в нескольких книгах! Воображаю, какой подни­мется в нашей литературе переполох, когда он выйдет в свет! Вот будет шум! Ты знаешь, Антон Неевший, что не в моем характере расхваливать собственные произведения, ну а этот романище будет такой...

– - А я, -- перебивает его дрожащим голосом Антон Неев­ший и дергает друга за плечо, -- а я ни капельки не боюсь за успех своей новой повести, я в ней так уверен, я за нее так спокоен! Знаю, что она выдержит десятки изданий!..

– - А мой роман, -- ловит Антон Нешамавший друга за руки, прикручивает их к его талии, держит, а сам говорит ему прямо в ухо, как льет в воронку, -- а мой роман, без сомнения, будут переводить на все языки...

Антон Неевший освобождает свои руки из рук друга, сам неожиданным нападением берет его в обхват, держит, заставля­ет слушать:

– - А я дешевле трехсот рублей с листа за свою будущую повесть не возьму! Десять печатных листов по триста рублей это составит три тысячи рублей!

Антон Нешамавший нечеловеческими усилиями вырыва­ется из объятий Антона Неевшего. Они делают одновремен­ный прыжок друг на друга, сливаются в один ком, катаются по столу, торопливо говорят оба сразу.

Неевший:

– - Десять переизданий повести по три тысячи за каждое, итого тридцать тысяч рублей гарантированного дохода. Хорошая жизнь, спокойная работа, месть редакторам...

Нешамавший:

– - Сорок печатных листов романа по четыреста рублей за лист равняется четырежды четыре шестнадцать, да плюс три нуля справа, да повторные издания по стольку же...

XII

Вера Шибалину ласково:

– - Никочка, мы с тобой отсюда куда пойдем? Прямо домой?

Шибалин сухо:

– - Ты сейчас пойдешь домой, а я еще посижу здесь.

– - Почему? Почему мне идти домой одной? Опять одна! Недаром все замечают, что ты с каждым днем все меньше и меньше бываешь со мной.

– - Скажи этим "всем", что если бы я был праздным по­мещиком, то я по двадцать четыре часа в сутки цацкался бы с тобой!

– - Фу, как грубо! Ты в последнее время так груб, так груб со мной! Писатель, а ни капельки чуткости к женщине, ни ка­пельки! Или ты это делаешь нарочно, стараешься казаться мне худшим, чем ты на самом деле, чтобы я тебя разлюбила и чтобы тебе было легче бросить меня?

– - О! Уже! Начинается...

– - Да, "начинается". Скажу тебе правду, Ника: мне все кажется, что ты уже окончательно охладел ко мне и подыскива­ешь себе другую...

– - Если у человека расстроены нервы, то мало ли что ему может казаться? Принимай бром.

– - Опять грубость. Я уже начинаю привыкать к тому, что у тебя ко мне нет другого отношения: либо грубость, либо ирония. Никогда не говоришь со мной по-человечески. Зато во время беседы с другими, в особенности с женщинами, ты так оживля­ешься, так преображаешься, что я смотрю на тебя и спраши­ваю себя: да ты ли это?

Шибалин утомленно:

– - Вера, скажи, чего ты хочешь от меня?

– - Большей ясности, большей определенности в наших отношениях. Вот уже год, как живу с тобой, а меня до сих пор не покидает странное беспокойство, как будто сижу в вагоне и дрожу: боюсь проехать свою станцию.

– - Ну а я виноват в этом?

– - Конечно, виноват. Ты чем дальше, тем больше замыка­ешься от меня, и я не знаю, что у тебя делается в душе.

– - Замыкаюсь? Новое обвинение...

– - А разве нет?

– - Вера, ты бы хотя приводила факты.

– - Факты? Фактов много. Вот наугад беру первый: ты знаешь, Ника, как меня интересуют твои литературные работы, и ты все-таки тщательно скрываешь их от меня. О содержании вновь задуманных тобой повестей я узнаю только из газет, то есть после всех. Ну разве это не обидно? Кто я тебе? И это ставит меня всегда в дурацкое положение перед другими: все говорят о твоих будущих произведениях, спрашивают меня о подробностях, а я делаю удивленное лицо и сама принимаюсь их расспрашивать. Ну разве это нормально?

– - Вера, ты знаешь, что сам я никогда никаких сведений о своих будущих вещах в печать не даю. Там пишутся большею частью чьи-нибудь догадки, предположения...

– - Но со мной-то ты мог бы поделиться своими новыми планами?

– - Не всегда.

– - Почему?

– - Очень просто почему. Потому что если бы я тебе или кому-нибудь другому заранее передавал содержание своих будущих повестей, то потом у меня пропадала бы охота над ними работать. Таково одно из странных условий успешного литературного творчества: до поры до времени оно должно бо­яться базара, улицы, суеты.

– - Значит, я для тебя базар?

– - Вот видишь, Вера, ты опять споришь со мной! Ты знаешь, к чему это приводит?

– - Никочка, миленький, не сердись! После того как ты имел тут такой успех, я чувствую к тебе особенно глубокую нежность и мне так не хотелось бы сейчас от тебя уходить!

– - Немного посидела со мной и достаточно. Дома у нас опять увидимся. Нельзя же быть такими неразлучниками.

Не понимаю, Никочка, почему ты так настойчиво до­биваешься, чтобы я сейчас ушла от тебя...

– - Вера, не забудь, что сейчас во мне, как писателе, совершается большая работа. Сегодня я впервые бросил в массы свою заветную социальную идею, которую вынашивал десятилетия. И сейчас я смотрю за эффектом, который произ­вела на публику моя идея. Смотрю, слушаю, сличаю, делаю важные выводы. А ты в это время сидишь рядом со мной, и, извини меня, пристаешь ко мне со своими маленькими жен­скими чувствишками...

– - О, как это жестоко, Ника! Так топтать в грязь женское чувство! Ты художник, правдивый изобразитель жизни, даже пси­холог, -- это я все признаю за тобой. Но почему, скажи, почему ты так туп в любви?! Мне больно видеть, как сердце твое дере­венеет и деревенеет!