Чтение онлайн

Интересно, что больше всех жалуются молодые да зеленые. Ветераны всегда спокойны. Наверное, это проклятие начала и конца жизни: и молодые и старики оказываются в ловушке вечного недовольства.

Целуй-Сюда собрала кости и бросила еще раз.
– Ха! Бедный Бадан - тебе ни в жизнь не перебить. Давай, бросай!

Смола согласилась: это был хороший бросок. Четыре основных, только двух не хватает для настоящего "моста". Бадану потребуется поистине идеальный бросок.

– Я выхожу, - сказала она.
– Бросай, Бадан. И без жульничества.

– Я не жульничаю, - ответил он, собирая кости.

– Тогда что у тебя к ладони прилипло?

Бадан открыл ладонь и скривился: - Она смолой намазана! Вот почему ты так хорошо бросала!

– Если смолой намазана, - крикнула Целуй-Сюда, - то Смола и виновата!

– Дыханье Худа, - вздохнула Смола.
– Смотрите, придурки - мы все жульничаем. Это у нас в крови. Значит, никто никогда не признается, что смазал ладонь смолой. Давай, счищай - и продолжим.

Остальные согласились, отчего Смола ощутила облегчение. Поганая живица оставалась в кармане слишком долго, перепачкав все. Да и пальцы стали липкими. Она исподтишка опустила руки и потерла о бедра, как бы пытаясь согреться. Целуй-Сюда мрачно поглядела на нее: в казарме было жарко, словно в костре коптильщика человеческих голов.

Они попытались не обратить внимания на стук сапог. Кто-то шел к столу. Бадан Грук бросил кости, получив шесть из шести основных.

– Видели? Ну как!?
– Бадан улыбался широко, но откровенно неискренне.
– Глядите же на кости!

Но они смотрели на него, потому что шулеры всегда себя выдают - начинают дергаться, потеть, подскакивать на стуле.

– Смотрите!
– снова показал он пальцем, но слова прозвучали умоляюще. Он поднял руки: - Пальцы чистые, подружки...

– В первый раз за всю жизнь, - сказал человек, вставший около стола.

На лице Бадана Грука нарисовалась сначала полнейшая невинность, а затем и намек на обиду.
– Несправедливо, сэр. Вы видели мой бросок - да и пальцы мои видели. Чистые как сама чистота. Ни смолы, ни дегтя, ни воска. Солдат не может быть грязным и вонючим - это плохо для морали.

– Уверены?

Смола повернулась на стуле: - Чем можем служить, лейтенант Прыщ?

Глаза мужчины удивленно блеснули: - Вы меня не узнали, сержант Смола. Я капитан...

– Добряка нам уже показали, сэр.

– Мне казалось, я приказал вам срезать волосы.

– Мы срезали, - сказала Целуй-Сюда, - а они снова отросли. Это свойство дальхонезцев, наследственное. Извращение. Такое слово, Смола? Извращение к коротким прическам. Мы волосы обрезаем, а они желают отрасти и выглядеть как раньше. Случается ночами.

– Можете утешаться, - сказал Прыщ, - думая, что я не капитан Добряк. Что я не тот человек, на которого вам указали. Но вы уверены, что вам указали на кого следует? Да и того кто указал, знаете? Это мог быть лейтенант Прыщ. Он известен дурными шутками. Просто-таки печально знаменит. Он мог решить поиздеваться над вами. Это у него в крови. Наследственное.

– Тогда, - спросила Смола, - на кого же нам указали?

– Да на кого угодно.

– Разве лейтенант Прыщ - женщина?

– Нет, конечно. Но...

– Это была женщина, которая нам Добряка показывала.

– Ага, но она могла указывать на лейтенанта Прыща, если вы спрашивали старшего по званию. Ну что же, раз все выяснилось, я должен проверить, выполнили ли вы приказ о восстановлении веса.

Целуй-Сюда и Смола одновременно повернулись, внимательно глядя на него.

Мужчина засверкал улыбкой.

– Сэр, - начала Смола, - как вы намерены выяснять?

Улыбка сменилась выражением полнейшего потрясения: - Вообразили, что ваш капитан - грязный старый развратник? Искренне надеюсь, что нет! Что же, вы придете в мою контору на девятый ночной звон. Разденетесь до белья в наружной комнате. Потом постучитесь и, услышав мой голос, немедленно войдете. Я понят, солдаты?

– Так точно, сэр!
– сказала Смола.

– Тогда до скорого.

Офицер отошел.

– И долго, - сказала Целуй-Сюда, дождавшись, когда он покинет казарму, - мы будем так забавляться?

– Еще только начали, - улыбнулась Смола, собирая кости.
– Бадан, раз уж тебя выперли из игры за явное жульничанье, окажи мне мелкую услугу. Ну не такую уж мелкую... я хочу, чтобы ты сходил в город и привел парочку самых жирных и страшных шлюх, каких сможешь найти.

– Не нравится мне, куда всё заходит, - буркнул Бадан.

– Послушай сам себя. Стареешь...

***

– Что она сказала?

Сендалат Друкорлат поморщилась: - Она удивилась, что мы так долго ждали.

Вифал хмыкнул: - Женщины...

– Да уж.
– Сендалат остановилась на пороге, сверкнув глазами на трех нахтов, притулившихся около подоконника. Они обвили друг дружку черными мускулистыми руками, образовав кучку конечностей и тел, над которой торчали три разномастные головы. Бегающие глазки подозрительно щурились.
– С ними что?

– Думаю, они пойдут с нами, - сказал Вифал.
– Вот только они не знают, разумеется, куда мы идем.

– Привяжи их. Запри. Сделай что-нибудь. Пусть останутся здесь. Муженек, они смехотворны.

– Они мне не домашние зверьки.

Анди скрестила руки на груди: - Неужели? Тогда почему они все время трутся у твоих ног?

– Честно? Не знаю.

– Кому они принадлежат?

Он долго смотрел на нахтов, но ни одно существо не пожелало встретиться с ним глазами. Они выглядели жалко.

– Вифал...

– Да, да. Думаю, это зверьки Маэла.

– Маэла?!

– Да. Я ему молился. И они появились. На острове. Или они появились до того, как я начал молиться? Не помню. Но они увезли меня с острова, и это заслуга Маэла.

– Так отошли их к нему!

– Вряд ли молитва на такое способна, Сенд.

– Благослови нас Мать, - вздохнула она, выходя из комнаты.
– Собирай вещички. Отправляемся в полночь.

– В полночь? Темно будет, Сенд!

Она взглянула на него так же, как глядела на Шлёп, Хруста и Писка.

"Темно. Да уж, сказанул".

Хуже всего было уловить блеск сочувствия в бусинках глаз нахтов. Они следили за ним, словно плакальщики на похоронах.