Чтение онлайн

Он рассказывал, размахивая руками, прыгая с ноги на ногу, будто снова оказался на той крыше. Его энергия была заразительной, как будто он не миллионер-инвестор, а тот самый парень из универа, который мог уговорить всех на авантюру. Я смеялась, пока не заболели щеки.

— Ты? Грузил коробки? — переспросила я, вытирая слезу от смеха. — Не верю. Ты же, небось, уже тогда катался на своем «Мерседесе» и раздавал визитки с надписью «будущий олигарх».

— Ха! — он ткнул в меня пальцем, ухмыляясь. — Между прочим, мой первый тачан был старенькая «девятка», которая глохла на каждом светофоре. Я ее чинил отверткой и матом. А визитки… — он сделал паузу, его глаза заблестели, — визитки я начал раздавать только после того, как продал свой первый стартап. И то, они были напечатаны на таком дешевом картоне, что разваливались в руках.

Я покачала головой, все еще посмеиваясь. Мы пошли дальше, вдоль набережной, и он продолжал болтать — про свои студенческие выходки, про то, как однажды застрял в лифте с профессором и умудрился уговорить его поставить зачет, про то, как его первый бизнес чуть не рухнул из-за того, что он забыл подписать один договор. Он говорил с такой страстью, размахивая руками, что я невольно ловила себя на мысли, что слушаю его, как ребенок слушает сказку. Это было странно — я ожидала от него высокомерия, а вместо этого получила… человека. Обычного, живого, с историями, которые были такими же простыми и дурацкими, как мои собственные.

— А ты? — спросил он вдруг, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. Его лицо было совсем близко, и я заметила, как свет фонаря падает на его скулы, делая их еще резче. — Расскажи что-нибудь свое. Ну, знаешь, что-то, о чем не расскажешь на собеседовании. Самое безумное, что ты делала в Лондоне.

Я задумалась, глядя на реку. Воспоминания нахлынули, и я улыбнулась, вспомнив одну ночь, о которой почти никому не рассказывала.

— Окей, — начала я, чувствуя, как щеки снова теплеют. — Однажды мы с подругой Эммой решили пробраться на крышу заброшенного склада. Там был какой-то арт-фестиваль, но билеты стоили, как моя месячная аренда. Мы перелезли через забор, чуть не порвали джинсы, а потом сидели на этой крыше, пили дешевое вино из бутылки и смотрели, как внизу тусуются всякие хипстеры. А потом нас поймала охрана.

Артем расхохотался, хлопнув себя по бедру, и я заметила, как его глаза загорелись.

— Колючка, ты ж моя душа! — воскликнул он, снова размахивая руками. — Перелезать через заборы ради искусства? Это ж мой стиль! Надо было мне с тобой в Лондон, мы бы там такой движ устроили!

Я рассмеялась, представляя его в своей лондонской жизни — с его энергией он бы точно уговорил нас залезть не на склад, а на Тауэрский мост. Мы пошли дальше, и он вдруг схватил меня за руку, потянув к уличному ларьку с мороженым, который, к моему удивлению, работал даже в такой час.

— Мороженое? — я приподняла бровь, глядя на него. — Серьезно? После стейка и вина?

— Ага! — он кивнул, как мальчишка, которому только что разрешили прыгнуть в лужу. — Ночная Москва без мороженого — не Москва. Выбирай вкус, я угощаю.

Я выбрала шоколадное, а он взял себе ванильное, и мы пошли дальше, слизывая мороженое и хихикая, как школьники. Он то и дело тыкал меня локтем, рассказывая очередную историю, и я ловила себя на том, что не хочу, чтобы эта прогулка заканчивалась. Артем был… легким. Не зажравшимся мажором, не высокомерным инвестором, а просто парнем, который умел смеяться над собой и находить радость в мелочах. Он прыгал через лужи, делал вид, что хочет лизнуть мое мороженое, и размахивал руками, когда рассказывал, как однажды чуть не утопил свою «девятку» в реке, пытаясь впечатлить девушку.

— И вот, представляешь, — говорил он, размахивая вафельным рожком, — я такой: «Смотри, как я могу!» А она кричит: «Тормози, идиот!» И мы в итоге застряли в грязи, по колено. Пришлось вызывать трактор!

Я хохотала, чуть не уронив свое мороженое, и он, заметив это, подхватил мою руку, чтобы я не испачкалась. Его пальцы были теплыми, несмотря на прохладный вечер, и я вдруг поняла, что не отстраняюсь. Это было странно — я, которая всегда держала парней на расстоянии, сейчас стояла рядом с ним, смеялась и чувствовала себя… свободной.

Мы дошли до Красной площади, где было почти пусто, только редкие туристы делали фото у храма Василия Блаженного. Артем остановился, глядя на разноцветные купола, и его лицо вдруг стало серьезнее.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я люблю этот город. Он жесткий, суетливый, но в нем есть что-то… настоящее. Как в людях, которые не притворяются.

Я посмотрела на него, и в его голосе не было привычной насмешки. Он был искренним, и это тронуло меня больше, чем я ожидала. Я кивнула, чувствуя, как что-то внутри отзывается.

— Ага, — ответила я, глядя на огни площади. — В Лондоне тоже было так. Город давит, но если найти свой уголок, он становится домом.

Он повернулся ко мне, и его глаза блестели в свете фонарей.

— А Москва уже стала твоим уголком, Колючка?

Я улыбнулась, пожав плечами.

— Пока не знаю, Соколов. Но, кажется, ты делаешь ее чуточку интереснее.

Он ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было наглости — только тепло. Мы стояли так еще минуту, глядя на город, и я чувствовала, как ночь обволакивает нас, как будто Москва на миг стала нашей. Артем был не тем, кем я его считала, и, черт возьми, мне это нравилось. Он был обычным — не в смысле скучным, а в смысле настоящим. И в эту ночь, с мороженым в руке и его смехом в ушах, я поняла, что, может, и правда не зря согласилась на этот ужин.

Дмитрий Ковалев

Я ввалился в квартиру, сбрасывая пиджак на вешалку у двери. День выжал меня досуха: отец с его вечными нотациями, немцы, грозящие разорвать контракт, и эта чертова Волкова, которая лезет в голову, как заноза, со своими отчетами и дерзкими ответами. Хотелось тишины, виски и забыть про все хотя бы на пару часов. Москва за окном сверкала холодными огнями, но в квартире было темно, как в склепе. Ни звука, ни света, только слабый запах духов Екатерины — приторных, цветочных, как всегда. Обычно она либо тусит до утра, либо спит, напившись, в спальне. Но сегодня воздух был тяжелым, будто пропитанным чем-то, чего я не мог уловить.

Я прошел в гостиную, споткнувшись о ее туфли, брошенные у порога. Чертыхнулся про себя, но потом замер. В темноте, у подножия лестницы, ведущей в спальню, я увидел тень. Екатерина. Она сидела на полу, обхватив колени, ее плечи дрожали. Раздражение накатило волной. Опять напилась? Это уже не новость.

— Напилась так, что до постели дойти не можешь? — бросил я, щелкнув выключателем. Свет залил комнату, резкий, как удар, и я замер.

Ее платье было порвано на плече, ткань свисала лохмотьями. Волосы, обычно идеально уложенные, растрепались, пряди липли к лицу, будто она бежала под дождем. Колени, прижатые к груди, были в крови — кожа содрана до мяса. Она сидела, уткнувшись лицом в руки, и тихо всхлипывала. Не тот пьяный плач, к которому я привык, когда она напивалась и устраивала сцены. Это было другое — глухое, надрывное, как будто она пыталась удержать себя от распада.

— Катя? — голос мой дрогнул, и я сам это услышал. В три шага я оказался рядом, опустился на колени, чувствуя, как паркет холодит ладони. — Эй, что случилось?

Она не подняла головы, только сильнее вцепилась в свои колени, будто они были единственным, что держало ее в этом мире. Я протянул руку, осторожно коснулся ее плеча, но она вздрогнула, как от удара, и отшатнулась. Ее лицо, когда она наконец посмотрела на меня, было бледным, макияж размазан, глаза красные, полные слез. Екатерина, которая всегда была как с обложки — идеальная, холодная, язвительная, — сейчас выглядела как разбитая кукла.