Чтение онлайн

Стол, разделявший две лежанки в комнате, где обитали братья, был завален книгами. Главным образом это были не свитки, а так называемые кодексы, в которых листы скреплены друг с другом тетрадками и переплетены. Такие книги пользовались доброй славой среди христиан, так как занимали куда меньше места, чем объемистые рулоны свитков, и позволяли очень быстро находить нужную цитату в священном тексте.

Над лежанкой, стоявшей справа от входа, висело грубо вытесанное деревянное распятие. Стена возле второй лежанки была свободна от изображений.

Алкиной, сидя за столом, листал свои книги, когда в комнату вошел Александр. Братья встретились взглядами, и на их лицах еще до того, как прозвучали первые слова, одновременно расцвела одинаковая улыбка. Глядя со стороны, было бы невозможно определить, кто улыбнулся первым, а кто ответил. Так, почти неосознанно, близнецы, как заговорщики, приветствовали друг друга с самых ранних детских лет.

Но когда Алкиной поинтересовался впечатлением, которое произвело на брата прочитанное по его настоянию жизнеописание Иисуса Христа, и Александр стал задавать вопросы, свидетельствующие о его крайне скептическом умонастроении, Алкиной вскипел.

– Я ведь ничего не говорю о том, верно ли само учение, - объяснял Александр.
– У меня нет никаких знаний или опыта, чтобы об этом судить. Мне лишь кажется, что таких знаний нет и у тебя. Ты просто поверил тому, что здесь написано.

– И что в этом дурного?
– негодовал Алкиной.
– Конечно, от нас требуется вера. Именно по вере нас и будет судить Царь Небесный.

– Значит, я плохо готов к такому суду, - заключил Александр и улыбнулся брату, но не встретил ответной улыбки.
– В того, кого христиане считают Богом, не очень сильно верили даже его собственные ученики, которые жили с ним, могли видеть совершаемые им чудеса, проникаться ощущением святости его присутствия.

– Как ты можешь утверждать, что апостолы не верили в Спасителя?
– возмутился Алкиной, уже жалея, что вовлек своего жестоковыйного брата к обсуждению недоступных ему предметов.

– Так ведь об этом пишут книги, которые ты сам даешь мне читать!
– Александр был удивлен избирательной памятью своего верующего брата.
– Один из них предал его, другой от него отрекся. Но как они могли это сделать?
– вот, что кажется мне совершенно необъяснимым. Как можно отречься от того, кого ты считаешь Господом, создателем всей вселенной? Особенно после того, как во время последнего ужина он сам предупредил их, что один предаст, а другой отречется! Как могли они, услышав такое предсказание, не испугаться божественного возмездия и все-таки совершить эти недостойные поступки? И почему он сам не остановил их от таких действий? Разве он не любил своих учеников? Как же мог он допустить превращения их в двух предателей?

От кощунственных слов брата, поставившего в один ряд Иуду Искариота и апостола Петра, у Алкиноя на мгновение отнялся дар речи.

– Ты начитался Цельса!
– обличительно воскликнул он наконец.

– Кого я начитался?
– не понял Александр.

Алкиной махнул рукой и не стал уточнять.

– Да, - произнес он, - человек слаб и может утратить веру даже в присутствии Спасителя, когда Его бичуют и ведут на казнь!

Алкиной досадовал на свою неспособность втолковать брату все это. Сам он просто чувствовал боговдохновенное происхождение текста, в чьей достоверности усомнился Александр. Но как передать такое чувство собеседнику? Оказывается, для убеждения других, собственной горячей веры недостаточно. Надо еще знать, когда что говорить. Пресвитер наверняка сумел бы дать убедительные ответы на все вопросы брата. И эта мысль вдруг разом успокоила Алкиноя.

– Александр, мне трудно находить нужные слова, - сказал он просто и без всякого гнева.
– Я еще не очень продвинулся в понимании Писания. Поэтому и прошу тебя пойти со мной на собрание общины. Там ты сможешь задать пресвитеру любые вопросы.

– Что ж, давай так и поступим, - согласился Александр.

Алкиной, вставая с лежанки, сообщил о просьбе Хлои.

Братья, прихватив двойную свирель-тибию и семиструнную лиру-кифару, отыскали танцовщицу в небольшом пустом зале, где, кроме нескольких статуй и низких скамеек у стен, не было никаких предметов. Этот зал актеры использовали для репетиций.

Алкиной, чтобы не видеть изваяний языческих богов, предложил пойти во двор.

– Если тебе безразлично, что будет со мной, то пожалей хотя бы инструменты, - засмеялась Хлоя.
– Им-то дождь наверняка не пойдет на пользу.

Смущенный Алкиной только сейчас обратил внимание на шум за окном.

– Здесь нет никаких алтарей, - сказал Александр.
– Чем тебе мешают эти изваяния?

– Тем, что я знаю, кого они изображают!
– сверкнул глазами Алкиной.

– Это же искусство, Алкиной!
– произнесла Хлоя.
– Но если ты не можешь смотреть на них так, то почему бы не считать их просто кусками камня?

– Ну, хорошо, - уступил Алкиной.
– Буду считать, что мы играем и танцуем среди камней.

Братья уселись на скамейках и заиграли. Один задумчиво перебирал семь струн костяным плектром, другой извлекал меланхоличные звуки из связанных тесемкой двух свирелей. Пространство небольшого зала заполнилось жужжанием аттических пчел и плеском эгейских волн. Влюбленная Федра, заламывая руки, неслась над мозаичным полом. Кифарист в фиолетовой одежде наблюдал за красивым танцем. Авлет в зеленом наблюдал за красивой танцовщицей. И время от времени ему казалось, что она искоса наблюдает за кифаристом в фиолетовом.

***

Март в этом году выдался солнечный, и разговоры об учении Воина-Ибера теперь чаще проходили в прогулках.

– Существует объяснение того, как именно мы воздействуем на наш мир, - говорил Клеомен, врач по прозвищу Софист.
– Мы словно придаем ему форму нашими явными и тайными мыслями.

– Тайными мыслями?
– переспросил Александр.
– Что это такое?

Они находились на каменистом берегу Бетиса. Вдали виднелись стройные колоннады зданий городского форума. Река внизу несла свое медленное широкое, вечно изменчивое, поблескивающее полотно. Это было весьма своенравное зеркало. Оно то и дело покрывало рябью отражение облаков и берега с деревьями, словно пытаясь переделать их на свой лад.

– Это мысли, живущие в нас, несмотря на то, что мы их не замечаем, - сказал Клеомен.
– Правильнее было бы называть их следами в сознании. Это следы давно забытых мыслей, и глубина их зависит от того, как часто и какими чувствами они сопровождались.

Софист объяснял, что, испытывая в какой-то ситуации гнев, мы создаем в своем сознании особый след. Чем чаще мы испытываем в сходных случаях одно и то же чувство, тем сильнее этот след.

– Они-то и формируют тот мир нашего обитания, - говоря, Клеомен помогал себе жестами свободной от посоха левой руки.
– Человек, в котором сильны следы, созданные гневом, хочет он того или нет, порождает для себя мир, где очень важную роль играет именно гнев и его разновидности, как то страх, досада, раздражение, ярость. Это мир насилия, где для выживания необходима непрерывная борьба. Тот же, в ком сильны следы сострадания и любви, создает совершенно иной мир. Поэтому разные люди живут в разных мирах, даже если внешне они кажутся одинаковыми.

Александр то вскарабкивался на валуны, то спрыгивал с них, иногда отставая от собеседника, иногда догоняя. Софист не пытался следовать его примеру. Не меняя скорости, он шел вперед, припадая на одну ногу, и было в его хромоте некоторое театральное изящество.

– Христиане говорят, что вера важнее всего, - заметил Александр с высоты очередного поросшего мхом камня.

– Я в некотором смысле с ними согласен, - откликнулся снизу Софист.
– Именно то, во что мы верим, и определяет наше существование. Однако из-за воздействия скрытых следов в сознании, мир человека создается не только его нынешними верованиями, но и старыми, прежними, даже забытыми, и том числе и теми, от которых он решительно отказался. Эти следы представляют собой своего рода привычки ума. Даже сновидение мы можем менять лишь до известных пределов, ибо нашим решениям препятствует само содержание сновидения, будучи продуктом наших же прошлых чувств, мыслей и поступков. Тем более воздействию наших новых мыслей сопротивляется явь, будучи более медленной и вязкой, чем сон.