Чтение онлайн

Теперь приемные родители близнецов беспокоились, как бы слухи об этом происшествии не дошли до Алкиноя. Остальные актеры поклялись, что от них Алкиной ничего не узнает, однако Лаодика не находила себе места.

Александр пытался в меру сил успокоить приемную мать, заверяя ее, что никому не придет в голову нарочно ехать из Гадеса в Кордубу, чтобы разыскать там некоего молодого мима и рассказать ему о крошечном фрагменте выступления его труппы.

Все актеры, кроме Руфиана, кряжистого невысокого мужчины средних лет, разместились под верхом повозки между мешками с одеждой, реквизитом и прочим скарбом.

– Не радует меня это его увлечение, - причитала Лаодика.
– Чего только не рассказывают о христианах! И то, что они поклоняются ослиной голове, и то, что устраивают свальные оргии и отказываются приносить жертвы богам. Не может быть, чтобы все это было неправдой!

– Матушка, - увещевал Александр.
– Не надо верить россказням об ослиных головах и оргиях! Среди христиан много почтенных людей, в том числе римских всадников. Попадаются даже члены сенаторских семей. Столь достойные люди не стали бы поддерживать какое-то зловредное суеверие.

Лаодика упрямо качала головой, но слова сына все же несколько успокоили ее.

Чтобы сменить тему, Александр заговорил о новостях, ставших известными накануне отъезда из Гадеса. У входа в базилику на городском форуме вывешивались копии приходивших с некоторым опозданием из Рима "Дневных актов". В последний раз в них сообщалось, что многомесячная осада Пальмиры продолжается, но город, очевидно, скоро падет. Другие крупные города Востока - Тиана, Эмеса и Антиохия, - а также весь Египет покорились легионам Аврелиана и его полководца Проба еще зимой.

Заметив, что женщинам не интересна тема войн и восстановления целостности империи, Александр спросил руководителя труппы:

– Как идет работа, отец? Я видел, что вчера в гостинице ты сидел со своими рукописями.

Семпроний трудился в эти дни над переделкой греческой пьесы.

– Если бы достаточно было просто написать на латыни что-нибудь похожее, я давно бы закончил работу, - пожаловался толстощекий мимограф.
– Но это невозможно. У греков в старые времена считалось вполне допустимым, если мужчина женился на женщине, с которой у него была общая мать и разные отцы. Как можно переносить такой сюжет в римскую пьесу! Это же брак на родной сестре!

– Сделай так, будто он не знает, что это его сестра, - подсказала Хлоя. Смазливый мальчик Спурий, примостившийся в самой глубине повозки, громко хмыкнул.

– Это не поможет, дитя мое, - откликнулся Семпроний.
– Для зрителей она все равно его сестра. Римляне такого не одобрят. И то сказать: в греческих пьесах то и дело изображаются пирушки рабов, а герой-раб оказывается умнее своих господ. Тоже не очень уместно для римского театра.

Спурий прыснул.

– Не задавайся, "умный раб" это не про тебя, - сказал ему тихо Иберий голосом, лишенным, однако, какой-либо строгости. Затем акробат обратился к мимографу: - Нельзя ли сделать так, чтобы герой был не рабом, а мимом?

– Мимов люди уважают не намного больше, чем рабов, - ответила за мужа Лаодика.

– Смотря каких, - возразил акробат.
– Латин был во времена Домициана вторым человеком после императора. Его боялись больше, чем префекта преторианцев и любого из сенаторов.

– Клянусь Геркулесом, Латин, о котором ты говоришь, хоть и великий был актер, а все же доносчик и мерзавец, каких мало!
– Семпроний нахмурил густые брови.
– Пусть избавят нас небожители от возвеличивания такой ценой.

– Я слышала, - вставила Хлоя, - что одной миме кланялись важные и надутые патриции. Ее звали Киферида.

– Это верно, - подтвердил Семпроний.
– Она вскружила голову самому триумвиру Марку Антонию, и он заставил всех вокруг оказывать ей почести. Это было еще до того, как он взял в жены египетскую царицу.

– Наша Киферида тоже вскружила голову некоему Марку, - подал голос ухмыляющийся Спурий.
– Иначе, с какой стати он разрешил бы мимам жить в его доме?

– Да, вскружила голову, и не только ему!
– при этих словах Хлоя полоснула Александра блеском озорных темных глаз.

Во время разговора никто не заметил, как Руфиан, разморенный весенним солнцем, задремал, держа в руке вожжи. Об этом прискорбном событии стало известно лишь после того, как повозка наполовину съехала с гравия дороги - одной из тех бесчисленных прямых дорог, сеть которых покрывала всю необъятную территорию римского мира, - и заднее правое колесо провалилось в канаву.

Последовал мощный толчок, крики людей, - но повозка не перевернулась, а застыла в противоестественно наклоненном положении.

Выкарабкавшись наружу, актеры окружили свою незадачливую колесницу. Тарквиний, оглашая окрестности громким лаем, носился, как ошалелый. Руфиан торопился искупить вину и теперь суетился рядом с волами, пытаясь заставить их вытащить повозку.

Александр, убедившись, что никто не пострадал, подошел к обескураженному Семпронию и продолжил начатый с ним разговор, рассеянно поглядывая на безуспешную возню людей и животных. Фокусник, оставив волов в покое, присоединился к двум акробатам, пытающимся приподнять застрявшее колесо.

Иберий, раскрасневшись от напряжения, выпрямился и с шумом выдохнул воздух. На лбу его проступила жила.

– Надо все выгрузить из повозки, - распорядился он, отирая пот рукавом туники.
– Александр, ты можешь отложить свой важный разговор и помочь нам?

Александр, бормоча извинения, подошел к месту происшествия.

– Выгружаем вещи, чтобы облегчить повозку, - повторил Руфиан вслед за Иберием.

Все, кроме Александра, вылезли из канавы.

– Да, так, вероятно, будет лучше, - согласился Александр.
– Подождите, я только взгляну.

Он наклонился к колесу, обхватил его руками и потянул наверх, полагая, что попытка будет столь же бесплодной, как у его предшественников. Однако колесо не оказало особого сопротивления, и актер, придерживая его на весу, крикнул:

– Пусть волы двигаются вперед!

Изумленные люди смотрели на него так, словно он был незнакомцем и говорил на неведомом языке, и не двигались. Тогда Александр сделал шаг наверх, из канавы, не отпуская из рук колеса, и поставил его на твердую землю.