Чтение онлайн

Глядя сверху на своего наставника и друга, одетого в темную хламиду с капюшоном и держащего длинный посох, Александр удивлялся тому, как сильно Софист напоминает ему чародея, хотя из них двоих чародеем был, безусловно, он сам.

– Возьми тех же христиан, - продолжал Клеомен, не замечая впечатления, производимое им на юного друга.
– Они проповедуют всепрощение и любовь. Но прощают ли они на самом деле своих врагов и гонителей? В мире, в котором они живут, очень много насилия и ненависти. Ненавидят их, ненавидят они. С тех пор, как появилось их учение, то один, то другой цезарь подвергал их гонениям, и многие христиане после нестерпимых пыток погибали мучительной смертью - на крестах, в пасти диких зверей, под бичом, на плахе. В последний раз гонения происходили уже на нашем веку - при Деции и Валериане, - и прекратились всего десять лет назад. Никто не может поручиться, что они не возобновятся.

Софист остановился и перевел дух. Александр спустился к нему.

– Враги христиан, - продолжал Клеомен, - объясняют свою ненависть тем, что последователи Христа, отказываясь делать возлияния Юпитеру, навлекают на все общество гнев римских богов. Ненависть всегда находит себе оправдание.

– Ты говорил, что ее испытывают и христиане, - напомнил Александр. Из-за происходящих с братом перемен это тема очень его занимала.
– Разве они не проповедуют любовь?

– Повтори, пожалуйста, слова из книги их писателя, Тертуллиана, которые ты мне однажды цитировал?
– поспросил Софист.

Со стороны реки повеяло прохладой, и Александр поежился.

– Сейчас припомню точно, - ответил он, задумавшись. Слова, упоминаемые Клеоменом, в свое время так ужаснули молодого актера, что он запомнил их наизусть.

– "Вы любите зрелища?", - начал Александр.
– "Ожидайте же величайшего из всех зрелищ - последнего и неизменного суда над всей вселенной!".

Слова были напоены такой страстью, что актер невольно заговорил громче.

– "Как я буду любоваться, как я буду радоваться, как я буду смеяться, как я буду восхищаться", - теперь голос Александра звенел, - "когда я буду смотреть, как столькие гордые монархи и воображаемые боги будут стонать в самых глубоких пропастях преисподней!".

– Много в этих словах всепрощения и любви?
– спросил Софист.

– Брат сказал мне, что Тертуллиан в конце жизни ушел в какую-то секту, - возразил Александр.

– Но разве эти чувства чужды тем, кто не уходил ни в какие секты?
– Софист вдруг выбросил вперед руку и произнес: - "Как столькие сановники, преследовавшие имя Господа, будут жариться в более жарком огне, чем какой они когда-либо зажигали для гибели христиан"! Как видишь, что-то и я запомнил. Очень уж много в этих фразах чувства. Только это ненависть, а не любовь.

Александр был вынужден признать, что похожие высказывания - хоть и не в столь поэтичной форме - он действительно слышал от пресвитера и рядовых членов общины, куда водил его Алкиной.

– Но не все же христиане таковы?!
– воскликнул он.

– Конечно, не все, - согласился Софист.
– Люди никогда не бывают одинаковыми. Я допускаю, что некоторые не поддаются этой вполне объяснимой для гонимых гневливости и воспитывают в себе способность к прощению, о которой говорят их писания. Иными словами, допускаю, что среди христиан есть люди, действительно следующие заповедям своего учителя. В их сердцах должно быть больше мира и покоя, чем в сердцах тех, что с мстительной радостью ждут суда над своими ненавистниками, а также тех, что так нетерпимы ко всем, кто не разделяет их верований. Впрочем, хочу напомнить тебе, мой орбинавт, что мы с тобой сейчас обсуждаем следы в сознании, а на христиан мы отвлеклись лишь в целях иллюстрации.

Наступило молчание. Двое друзей стояли над рекой, и казалось, что ее величавое течение медленно, но неумолимо уносит вдаль все суетные мысли и слова.

– Сознание подобно этому потоку, - произнес Софист, глядя на воды Бетиса.
– Оно никогда не стоит на месте, и в нем много таинственной глубины. Когда тело умирает, сознание продолжает формировать мир на основе сильных чувств, сохранившихся в его следах. И так возникает новый мир, где рождается новое существо.

– Ты говоришь о переселении душ?
– попытался угадать Александр.

– Вроде того. Тому, что душа после смерти снова рождается в новом теле, учили и Пифагор, и Эмпедокл, и Сократ, и Платон. Об этом писал Овидий в "Метаморфозах". Из новых философов о переселении душ учил Плотин. Эмпедокл утверждал, что некогда уже бывал и мальчиком, и девочкой, и даже кустом, и птицей, и выныривающей из моря рыбой.

– Стало быть, индийские гимнософисты, обучавшие Воина-Ибера, верили в то же самое, что и греческие и римские философы?
– спросил Александр.

– Не совсем, - Клеомен снова взялся за посох и зашагал, сопровождаемый учеником-орбинавтом.
– Они говорят не о душе, а о сознании, подобном потоку. О том, что сильные чувства, запечатленные в сознании в качестве следов, формируют для него новый мир, частью которого является и новое тело. Это не путешествие души из одного тела в другое, как считают греки и римляне, а формирование сознанием одного мира за другим. В этом смысле все живые существа являются орбинавтами.

***

На расстилавшейся за дюнами водной глади дрожала серебристая, нестерпимо яркая солнечная дорожка. Изумрудно-синие просторы морской глади наводили на мысли о незамутненной чистоте, но это впечатление нарушалось порывами майского ветра, доносившего до путников резкий запах гниющей рыбы.

– Что это такое?
– спросила Хлоя, потягивая носом воздух и недовольно морщась.

– Здесь готовят знаменитый гарум из Гадеса!
– прокричал, оборачиваясь правящий волами фокусник и дрессировщик Руфиан.
– Из-за запаха его запрещено делать в городах.

– Тут недалеко каменные ванны, где соленую рыбу со специями держат под солнцем несколько месяцев, - пояснил сидящий рядом с танцовщицей Семпроний.

– Больше никогда не смогу прикоснуться к этому соусу, - решила Хлоя, вызвав смешки у сидящих рядом актеров.

Словно отвечая девушке, Тарквиний Гордый, примостившийся подле Руфиана, громко затявкал. Фокусник остановил повозку и спустил пушистого пса на землю. Тот немедленно помочился возле ближайшего масличного дерева и побежал трусцой, прядая широкими ушами, исследовать незнакомую территорию.

– Тарквиний, не отставай!
– крикнул Руфиан и заработал вожжами. Повозка тронулась.

Мимы были довольны. Представления, которые они давали на пути из Кордубы в Гадес, а также на улицах, площадях и тавернах этого приморского города, оказались столь успешны, что Семпроний продал их старую маленькую телегу и впряженных в нее двух осликов и купил двух коричневых с белыми пятнами волов и большую повозку. Теперь, возвращаясь после двухнедельного отсутствия в Кордубу, вся труппа сидела в ней под навесом, вместо того, чтобы идти рядом с повозкой, отдыхая в ней по очереди, как им приходилось делать раньше. Успеху в Гадесе не помешало даже отсутствие одного из актеров. Алкиной остался в Кордубе, где его удерживали дела общины.

Во время пребывания труппы в Гадесе произошел один случай, омрачивший радость Семпрония и Лаодики. Руфиан давал номер, вызывавший неизменный хохот у публики. С помощью потешных телодвижений дрессированной собаки он выставлял в крайне смешном свете богов и последователей различных культов, не обойдя вниманием Христа и христиан. Семпроний, спохватившись, что забыл предупредить фокусника об обещании, данном приемному сыну, не мог прервать номер на виду у зрителей.

Александр, встречавшийся в это время с богатым местным торговцем, чтобы обсудить с ним выступление труппы на свадьбе его дочери, узнал о происшествии с опозданием и не смог стереть его, используя свои способности орбинавта.