Роман роялиста времен революции :
Шрифт:
И это путешествіе являлось прелюдіей къ 6 октября. Королевскій экипажъ двигался среди новой буржуазной милиціи Версаля. По виду ей боле подходило совершать грабежи, чмъ сопровождать короля Франціи. Графъ д'Эстэнь командовалъ этимъ сбродомъ. Въ виду его популярности, ему было поручено хать верхомъ подл короля. Какъ ему было не сдлаться популярнымъ? Онъ, говорятъ, обдалъ у своего мясника. И тмъ не мене, несмотря на всю свою популярность, ему было не мало хлопотъ съ этою толпою въ 150.000 человкъ, среди которыхъ, такъ сказать, плыла королевская карета.
Посл двухъ- или трехъ-часовой зды съ постоянными остановками, шествіе наконецъ добралось до Парижской заставы. Тутъ декорація вполн соотвтствовала пьесе, которая должна была разъиграться. Это поистин было Вербное воскреніе монархіи.
Въ духовной сторон событій бываютъ такія сильныя вибраціи, которыя подчиняютъ себ духовную сторону человка.
Такъ было и съ Анри — революціонерныя вибраціи большого города заглушали собою то безпредльное состраданіе, отъ котораго содрогнулось бы его монархическое сердце, при всякихъ иныхъ условіяхъ. Эти страшные народные потоки пробуждали въ немъ весь его либерализмъ. Его демократическіе инстинкты чувствовали себя прекрасно среди этой странной обстановки, гд пестрота толпы гармонировала съ пестротою стнъ.
Тысячи объявленій, въ перемжку съ вывсками, вдругъ сдлавшимися политическими, присоединяли свои аллегоріи къ восторгамъ народа… "Великому Неккеру…" "Національному Собранію…" "Патріотизму.." "Человчеству…" Среди всеобщаго помраченія, Анри не замчалъ смшной стороны изступленія этихъ людей, "которые цловались со слезами на глазахъ" и у которыхъ доходило до безумія то, что Мунье называлъ "опьяненіемъ чувства".
Въ то время какъ Бальи восторгался, что "невинные голоса дтей воспитательнаго дома вносили въ эту картину что-то небесное", въ то время, какъ онъ излагалъ королю свой легендарный вздоръ: "Государь, Генрихъ IV обрелъ свой народъ, народъ сегодня обрелъ своего короля…", Вирье отправился на площадь Людовика XV встрчать шествіе [27] .
27
Весь этотъ разсказъ находится въ показаніи графа Вирье при слдствіи о 5 и 6 октября ("Proc'edure criminelle instruite au Ch^atelet de Paris sur les faits arriv'es `a Versailles dans les journ'ees des 5 et 6 Octobre. V, 2, p. 213)."…Убжденный, говоритъ графъ Вирье, что событіи 5 окт. імютъ непосредственное отношеніе къ предъидущимъ событіямъ, которыя я пережилъ, считаю своею обязанностью для возстановленія истины, въ силу данной мною клятвы, начатъ свой разсказъ о томъ, что мн по этому поводу извстно, съ самаго начала. 17 іюля и т. д."
Тамъ, всецло отдавшись "пріятному ощущенію улыбки толпы", какъ говорилъ Лафайеттъ, онъ волновался съ однимъ, соболзновалъ съ другимъ и настолько сближался со всми, что находилъ утшительный смыслъ въ самыхъ странныхъ открытіяхъ.
Вотъ, напримръ, — это разсказываетъ самъ Анри, — одинъ изъ буржуазной милиціи до такой степени тронулъ его "своею честностью, своею простотою и скромностью", что онъ вступилъ съ нимъ въ разговоръ.
На основаніи "взаимнаго доврія" этотъ объявилъ Вирье, "что онъ готовъ низвергнуть короля и провозгласить покровителемъ герцога Орлеанскаго, и только изъ любви въ Собранію".
Можно ли негодовать на этого скромнаго простака?
Затмъ, Анри натыкается на бывшаго солдата королевскаго Лимузенскаго полка, преобразившагося въ капитана національной гвардіи. Капитанъ въ претензіи на графа д'Артуа… Ему поручено даже арестовать его и онъ ничего не иметъ противъ.
Анри, въ полномъ восторг отъ искренности и добрыхъ намреній народа, объясняетъ своимъ собесдникамъ, которые ничего въ этомъ не понимаютъ, всю теорію министерской отвтственности. Этого слова еще не существовало. Но нельзя иначе резюмировать ту длинную рчь, которую Анри сказалъ по этому поводу [28] .
28
"Я напомнилъ о врности королю, который, несмотря на ошибки министровъ, остается нашимъ единственнымъ, законнымъ монархомъ. Это повидимому тронуло офицера, но въ особенности тронуло его то, что король уступилъ общему желанію, бросившись въ объятія націи". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Если его не поняли, то, по крайней мр, его выслушали съ снисхожденіемъ, которое успокоило его вполн на счетъ участи монархіи. И онъ продолжалъ свой путь, всецло отдавшись плнительному виднію, которое въ тотъ день являлось Мунье:.. "Статуя Людовика XVI возвышалась среди тлющихъ развалинъ Бастиліи и прославляла короля, возстановителя евободы Франціи…".
Однако, какая галлюцинація! Разв цареубійство не витало уже надъ этими улицами, надъ этими площадями, надъ этими перекрестками, по которымъ двигалось это шествіе? Отчего же эта толпа, которая душила депутатовъ своими нжностяки, отчего была она вооружена? Начиная съ шщали, до желзной палви, все пригодилось этимъ мужчинамъ, женщинамъ, монахамъ, которые ревли: "Да здравствуетъ нація"!.. Вдругъ раздался ружейный выстрлъ по ту сторону Сены. Пуля попала въ женщину, шедшую около дверцы кареты короля, хавшей по площади Людовика XV. Наконецъ, добралисъ до Ратуши. Боролю пришлось подниматься по ступенькамъ, мстами краснымъ отъ крови, подъ стальной сводъ торжествующаго массонства.
Вся эта толпа и депутаты направилась въ Notre Dame чествовать эту побду, а несчастный Людовикъ XVI, измученный своею ролью "Ессе homo" ("Ce человкъ"), сътрехцвтною кокардою на груди, подъзжалъ къ Версалю.
Прокатилась первая волна… Казалось, обртенъ былъ миръ. Но на завтра волна принесла тла Фулона и Бертье. При своемъ отлив, она унесла съ собой, для нкоторыхъ, первую иллюзію.
22 іюля оставило неизгладимый слдъ въ жизни Анри. Онъ разговаривалъ съ Лалли, своимъ старымъ товарищемъ по училищу Harcourt, когда въ Версаль прилетлъ сынъ несчастнаго Бертье, умоляя собраніе спасти его отца отъ смерти, уже плнника народа. "Запыхавшись, растерянный, несчастный обнималъ колни Лалли, восклицая:- вы, по крайней мр, сжальтесь надо мною, вы, который знаете, что значитъ видть убійство своего отца"…
Почти одновременно пришло извстіе о совершившемся уже убійств, со всми ужасными его подробностями… отрубленная голова… вырванное сердце… на куски изорванное мясо…
Мирабо былъ циниченъ. Эти преступленія были для него лишь "гнойными прыщами свободы"… Барнавъ же только анализировалъ пролитую кровь. Вирье былъ возмущенъ и съ негодованіемъ протестовалъ.
"У Франціи есть законы, — восклицалъ онъ нсколько дней позже, когда Собраніе требовало введенія исключительнаго суда, весьма выгоднаго для палачей и въ ущербъ жертвамъ. — У Франціи есть законы, судьи, исполнительная сила… Соединить все это въ однихъ рукахъ, значитъ, возстановить деспотизмъ… Первая обязанность, которую на меня возложили мои доврители, это — упроченіе свободы… Деспотизмъ толпы — самый пагубный изъ всхъ деспотизмовъ…" [29] .
29
Засданія 23 и 28 іюля 1789 г.
Анри вдругъ, разомъ, точно понялъ, что такое будетъ революція. Его прямота овладла имъ. Вчерашній простякъ превратился въ пророка будущаго. Онъ резюмировалъ его однимъ словомъ.
Но и для него, какъ для многихъ честныхъ людей этого Собранія, которые считали тотъ день потеряннымъ, когда не было разрушено что нибудь, свтъ могъ быть только перемежающимся. Извстно безумное засданіе 4-го августа, которое самъ Мирабо называлъ "оргіею". Везд подобало быть оргіи: на улицахъ оргія грубаго тупоумія, въ другихъ мстахъ оргія рыцарскаго тупоумія.
Этотъ печальный звонъ старыхъ порядковъ нигд не раздавался такимъ усиленнымъ перезвономъ, какъ у подошвы Альпъ. Въ Дофине горло семдесятъ замковъ. Мстные крестьяне воображали, что этимъ они выражаютъ свое сочувствіе всмъ рыцарскимъ безразсудствамъ, совершеннымъ въ ихъ пользу 4 августа.
Ради этого Пюпетьеру пришлось поплатиться за вс жертвы, которыя владлецъ его принесъ отъ добраго сердца своимъ вассаламъ. Для защиты отъ шаекъ поджигателей и грабителей Анри оставилъ въ своемъ замк только управлдющаго Журне съ женою. Журне замстилъ собою Перрэня и, подобно ему, далъ бы себя разрубить на части, защищая входъ къ его господамъ.
Однажды, вечеромъ, въ окрестностяхъ Пюпетьера появилась одна изъ такихъ гнусныхъ шаекъ, и скоро эта обезумвшая толпа "Тысячеголовый Робеспьеръ", какъ называлъ ее Бальзакъ, направилась къ замку по узкому и каменистому ложу ручья.
"Среди гвалта и крика слышались, — разсказываетъ m-lle Вирье, — жалобы и стоны одного несчастнаго священника, стараго друга семейства Вирье, котораго тащили на штурмъ замка. Казалось весьма заманчивымъ, чтобы во время нападенія на замокъ священникъ сказалъ рчь о правахъ народа".