Роман роялиста времен революции :
Шрифт:
И вотъ толпа достигла уже стнъ ограды. Эта стна не представляла собой иной защиты, кром головъ съ раскрытыми пастями старыхъ водосточныхъ трубъ, которыя вками изрыгали грязную воду, скопившуюся за стной. Что касается оружія, то все оно заключалось въ нсколькихъ средневковыхъ мечахъ, которые валялись въ башн подъ кучей заржавленныхъ наручей. Правда, у Журне было еще ружье и охотничій ножъ. Почемъ знать, можетъ быть онъ съ удовольствіемъ бы употребилъ ихъ въ дло! Но несчастный, потрясенный послдними событіями, лежалъ въ паралич.
Жена его, такая же храбрая, какъ и онъ, прибжала на первый шумъ. Она прошла черезъ маленькій дворъ, отдлявшій замокъ отъ стны воротами. Черезъ ршетчатую калитву она спросила, что нужно. Въ ту же минуту къ лицу священника приставили заряженный пистолетъ… "Говори, чтобы открыли или я тебя убью!", крикнулъ одинъ изъ злодевъ. Несчастный священникъ упалъ безъ чувствъ. Не отвечая на вопросъ осаждаемыхъ, вся толпа навалилась на дверь. Дерево выдерживаетъ. Но вотъ изъ деревни силою тащутъ кузнеца. Ему велятъ открыть замокъ. Онъ его открываетъ. Но едва отворилась дверь, какъ толпа очутилась лицомъ съ лицу съ г-жей Журне. Отважная женщина заграждаетъ входъ. На нее сыпятся удары, ругань. Ее собираются столкнуть въ ровъ съ водою. "Ахъ! я лучше сама въ него брошусь, — говоритъ героиня-сторожиха, — если я не въ силахъ спасти замка!"
"И вотъ она, — говоритъ m-lle Вирье, — взлзаетъ на стну оранжереи и собирается броситься въ воду, увидвъ, что весь этотъ народъ вторгается къ намъ". По счастью ее удерживаетъ священникъ, пришедшій въ себя.
Но во время этой сцены дворъ взятъ, часовня осквернена, Распятіе сорвано [30] , двери въ архивы сломаны, въ погреба тоже.
И началось пьянство, кто кого перепъетъ, — было выпито и съдено все, что только можно было выпить и състь. Затмъ все было свалено въ кучу: картины, книги, пергаменты, документы, граматы, разныя семейныя бумаги. Изъ всего этого былъ разведенъ костеръ, вокругъ котораго разбойники плясали до тхъ поръ, покуда, мертвецки пьяные, не свалились въ пепелъ, изрыгая въ послдній разъ: "Да здравствуетъ свобода!". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
30
Укравшій это Распятіе, по словамъ m-lle Вирье, мучился угрызеніемъ совсти. Посл Революціи онъ имлъ намреніе возвратить его. Но оказалось столько украденнихъ Распятій, что онъ не могъ узнать, которое было изъ Пюпетьера и отослалъ m-me Вирье другое, несравненно боле красивое. "Ахъ, сударыня, — воскликнулъ при вид его старый Риттеръ, который вернулся къ своимъ прежнимъ господамъ, чтобы умереть у нихъ, — если мы и въ проигрыш съ людьми, надо сознаться, что мы выиграли на Господ Бог".
Благодаря этой вакханаліи, замокъ не подвергся огню. Но на другой день несчастный священникъ умеръ, а кузнецъ сошелъ съума. Въ припадк безумія, ему все казалось, что онъ у воротъ Пюпетьера и онъ всячески отбивался отъ тхъ, кто его туда притащилъ!.. "Нтъ, — кричалъ онъ, — это не я… это они… вотъ они…" и онъ бросался на колни, прося прощенія у своихъ господъ, упреки которыхъ въ неблагодарности ему слышались до послдняго вздоха.
Вирье былъ правъ. Самый отвратительный деспотизмъ — это деспотизмъ толпы.
Съ тхъ поръ какъ совершилось сліяніе сословій, m-me де-Роганъ съ возраставшимъ негодованіемъ слдила за вторженіемъ этого новаго деспотизма. Съ удовольствіемъ сказала бы она, какъ сказала одна важная дама депутату изъ дворянъ avant la lettre [31] : "Посл перехода въ третье сословіе я уже не браню свою прислугу".
Посл страшнаго разочарованія 14 іюля стало еще хуже. Ей не только была отвратительна эта торжествующая чернь, но она съ удовольствіемъ бы завесила окно своей кареты, чтобы ее даже вовсе не видть. Дома, гд все обращено было къ солнцу, кажутся негодными для жилья, когда подуетъ втеръ. Франція въ настоящее время была для m-me де-Роганъ такимъ домомъ. Ея единственною мыслью было его покинуть.
31
Такъ называли депутатовъ, которые присоединились къ третьему сословію до письма короля.
Уже многіе другіе, близко стоявшіе къ престолу, выхали въ Бельгію и Германію. Принцъ Конде, графъ д'Артуа, m-me де-Полиньякъ подали примръ къ бгству, которое должно было оказаться столь гибельнымъ. На взглядъ герцогини де-Роганъ они одни были правы. Францію слдовало наказать, а слабость короля, безобразія въ провинціяхъ, повсемстныя возмущенія настоятельно требовали иностраннаго вмшательства. Единственнымъ врнымъ средствомъ для спасенія монархіи считалась необходимость вызвать это вмшательство.
Однажды, утромъ, въ август, герцогиня де-Роганъ явилась къ m-me Вирье и объявила тономъ, въ которомъ слышалась и прежняя нжность, и суровость настоящаго:
— Надо узжать, моя милая… Положимъ, не надолго… Все это не можетъ долго длиться… Ахъ! если бы г. Вирье (такъ она звала теперь Анри) понималъ свой долгъ!..
M-me де-Роганъ попадала подъ вліяніе своихъ идей, какъ и своихъ страстей. Анри долженъ былъ понимать свой долгъ съ ея точки зрнія. Анри долженъ былъ думать какъ она, что честь перебралась по ту сторону границы и что всякій порядочный человкъ долженъ былъ послдовать за ней туда.
Но герцогиня разсчитывала, что старое слово сохранило свое первоначальное значеніе, тогда какъ во время Революціи слова мняютъ свое значеніе. Для людей, сгрупировавшихся около короля, честь была въ Версали, для революціонеровъ Парижа она была въ Ратуш, а эмигранты въ свою очередь считали ее своимъ исключительнымъ достояніемъ.
Для Анри, между тмъ, не существовало сомнній. Честь была на томъ посту, куда ее забросили конвульсіи его отечества, а не въ рыцарскомъ приключеніи, которое рекомендовали король и его братья. Отсюда его геройская твердость для сопротвиленія, дйствительно геройская, потрму что она закалилась на безконечной печали его жизни.
M-me де-Роганъ общала забыть прошлое, если дти ея послдуютъ за нею въ изгнаніе. Тогда m-me Вирье пришлось открыть герцогин; ршеніе, принятое Анри. Съ обагреннымъ сердцемъ кровью, со слезами на глазахъ она объявила своей благодтельниц, что Анри предпочитаетъ "ужасы самой отчаяяной борьбы и ея фатальную развязку тому, что онъ считаетъ бгствомъ".
По самой сущности своей сила не знаетъ оттнковъ, для нея не существуетъ утонченныхъ, нжныхъ, деликатныхъ чувствъ, въ которыхъ могли бы слиться долгъ и привязанность. M-me Роганъ увидала въ откровенности молодой женщины только новое сопротивленіе.
"Въ этотъ день, — говоритъ Анри, — я имлъ несчастье убдиться, что пріемная дочь, которую я уступилъ моей благодтельниц въ ущербъ моему личному счастью, была у нея на такомъ дурномъ счету, какъ и я"…
Ни одной жалобы не вырвалось у этой удивительной женщины. Въ этой борьб двухъ душъ, чмъ боле одна ожесточалась, тмъ боле другая смягчалась… Но m-me Роганъ ни въ чемъ не могла найти спокойствія необходимаго, чтобы здраво отнестись къ своимъ д;тямъ. Однимъ почеркомъ пера она измнила свое завщаніе относительно Анри и его жены. И въ этомъ завщаніи она прибавила:
"…Я наканун далекаго путешествія. Предпринимаю его, какъ мн кажется, по вол Божьей… Если мн суждено умереть, отдаю душу мою въ руци Божіи". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сдлавъ это, m-me Роганъ нсколько успокоилась, но, по словамъ m-me Вирье, душа ея еще какъ будто боле ожесточилась.
Анри, между тмъ, ожидалъ реакціи. Онъ надялся на послднее прощаніе. Онъ разсчитывалъ, что все, что осталось отъ любви въ этомъ рдкомъ женскомъ сердц, испытавшемъ материнскую любовь только къ нему, все разомъ проснется… Онъ съ отчаяніемъ будетъ стучаться въ это сердце. Если бы даже ему пришлось валяться у ногъ герцогини… если бы даже ему пришлось заставить ее наступить на него — онъ не дастъ ей ухать, проклиная его.