Чтение онлайн

Но вдругъ въ отел де-Роганъ перестали говорить объ отъзд.

Ткъ не мене, однажды, въ конц августа, когда Анри пробрался въ улицу Varenne, чтобы повидаться съ женой, онъ увидалъ во двор запряженную почтовую карету герцогини. При помощи Брагонъ, старика швейцара, лакеи Фламанъ и Ришаръ выносили чемоданы, которые привязывались на верхъ кареты. Со слезами, старикъ Брагонъ сообщилъ Анри, что герцогъ де-Роганъ уже выхалъ изъ Парижа и будетъ ожидать свою супругу въ Бургундіи, у ея лучшаго друга, графини де-Жокуръ. Не давъ ему досказать, Анри, какъ съумасшедшій, взбжалъ по лстниц.

Онъ прошелъ по этимъ салонамъ, нкогда столь блестящимъ, теперь пустыннымъ. Въ глубин отдаленной комнаты была m-me Роганъ, невозмутимо отдававшая послднія приказанія, Анри хотлъ поцловать ей руку. Она ее отдернула…

— Вы хотите остаться? — спросила она его. — Это безповоротно?

Анри ничего не отвтилъ.

Негодованіе, которое она такъ долго сдерживала, разразилось со всею силою.

Она обвиняла Анри въ предательств относительно короля, въ томъ, что онъ жертвуетъ имъ ради своего честолюбія, что онъ участвуетъ въ Собраніи только ради личныхъ видовъ… что онъ хочетъ выкляньчить себ также, какъ его друзья, постыдную популярность… что онъ безчестный подданный и недостойный сынъ…

Какъ могъ онъ оставаться спокойнымъ? Вотъ какъ онъ это объясняетъ:

"…Я думалъ, что настанетъ время, когда она сама оцнитъ, что я не поддался ей… Мн казалось, что посл этихъ часовъ невыразимыхъ страданій, она снова раскроетъ мн свои объятія… и скажетъ мн, что если бы я поддался ея просьб, я былъ бы недостоинъ ея нжности"…

Во время этой ужасной сцены вошла жена Анри и бросилась на колни передъ герцогинею, умоляя ее о пощад или, по крайней мр, о милости ее сопровождать.

Повелительнымъ жестомъ она заставила встать молодую женщину:

— Нтъ, — сказала она, — ваше мсто около вашего мужа… Оставайтесь въ этомъ дом… Я желаю, чтобы этотъ домъ былъ всегда вашимъ…

Этимъ все и кончилось.

M-me де-Роганъ ухала съ смертельной раненой душой, оставивъ позади себя совершенное отчаяніе.

"Несчастная мать, — писалъ Анри, — ея ошибки стоили ей жизни… намъ они стоили счастья"…

Революцію изучали въ ея ужасныхъ, постыдныхъ или достославныхъ сторонахъ. Но думалось ли когда нибудь посмотрть на нея подъ ея смшнымъ угломъ? Если взять только ея ораторовъ, по крайней мр, большинство изъ нихъ, то ни въ какую другую эпоху не найдется никого, кто бы ихъ превзошелъ въ забавной напыщенности и въ слезливой чувствительности. Никогда не говорили боле бднымъ языкомъ.

Рчи Lalli "еще боле одутловатыя чмъ его особа"… Байльи "этотъ Аристидъ, котораго иначе не зовутъ какъ Juste" [32] ; Шапелье, "des Castors le digne pr'esident", какъ его называетъ Ривароль, соперничаютъ въ классическомъ педантизм. И въ наше время вполн согласились бы съ мнніемъ Мирабо, который, недовольный тмъ, что Клермонъ-Тоннера зовутъ "Питтомъ Франціи"…. задался вопросомъ: "былъ-ли бы Питтъ доволенъ, если бы его назвали Клермонъ-Тоннеръ Англіи"… Барнавъ сознавался, что онъ и его друзья "не излагаютъ своихъ идей иначе, какъ періодами".

Вирье тоже выражался этимъ напыщеннымъ языкомъ, помесью пасторальныхъ теорій Руссо съ шумнымъ краснорчіемъ Рима и Аинъ. Но у него это насиліе, эта напыщенность, эта сантиментальность, не затемняли собою, какъ у большинства его коллегъ, мысли, у него всегда сквозитъ идея, хотя бы слова были порою и неясны, потому что идея эта велика, такъ велика, что она преобладаетъ надъ всми ошибками и послужитъ величайшею наградою для его жизни.

Вотъ, напримръ, онъ сцпился съ Сіейсомъ по поводу предисловія къ пресловутой конституціи, которая "такъ глубока, по словамъ одного умнаго человка, только потому, что она пуста и что на дн ея нтъ ничего".

Сіейсъ, въ многословіи и напыщенности рчи нисколько не уступавшій своимъ коллегамъ, распространился въ безконечныхъ тирадахъ о томъ, "что человкъ по природ своей подчиненъ своимъ нуждамъ, но что, также по своей природ, онъ обладаетъ средствами пещись о нихъ" [33] .

Тотчасъ же, безъ всякой улыбки, Мунье, Рабо Сенъ-Этьенъ, Тарже воспламеняются этими заявленіями о правахъ человка и отвчаютъ Сіейсу воззваніями "о необходимости создатъ правительство, которое имело бы цлью всеобщее благосостояніе".

Все это многословіе въ конц концевъ выводитъ Анри изъ себя. Онъ не противъ признаванія правъ человка, но "онъ требуетъ первенства для правъ Бога". Какой-то голосъ прокричалъ: "надо поручить конституцію покровительству природы".

Пылкій, страстный, Вирье, который думалъ, что отстоялъ "прерогативы божества"… вскакиваетъ на трибуну.

— Это еще что? — восклицаетъ онъ. — Что такое природа?.. Что за безсмысленное слово?

"Если вы хотите взять на себя эти обязательства отъ имени всего народа, то въ присутствіи Высшаго Существа мы, представители этого народа, обязаны признать его права неотъемлимыми…".

Философы возмущаются. Даже вс врующіе кричатъ со всхъ сторонъ, что… "такъ какъ Высшее Существо вездсуще, безполезно говорить объ этомъ въ предисловіи конституціи".

Но Вирье желаетъ подтвержденія своей вры въ основномъ акт Революціи. "Для великаго акта, который нація собирается совершить, нужна печать Божья".

И Вирье заклинаетъ, требуетъ, уговариваетъ, и въ конц концовъ добивается того, что это исповданіе вры принимается конституціоннымъ Собраніемъ. Благодаря ему, оно заявляетъ себя христіанскимъ [34] .

Вступающимъ въ битву обыкновенно сперва везетъ счастье. Анри отнын попалъ въ ораторы правой. Его талантъ, который сегодня еще оспаривался, былъ признанъ по первому успху. И человкъ, котораго m-me де-Роганъ заклеймила именемъ перебжчика, сдлался защитникомъ самаго благороднаго дла.

Но если Анри на минуту самъ не поддался революціонерному комизму революціи, то для того, чтобы вскор въ свою очередь вынести на себ самыя забавныя выходки этого комизма. Собраніе, которое, помимо своей воли, подъ его вліяніемъ, увлеклось такимъ высокимъ полетомъ, на другой же день отмстило ему, назначивъ его делегатомъ для пріема даровъ патріотизма.

Ему пришлось возссть за маленькій столъ, покрытый ковромъ съ галунами… И вотъ онъ священнодйствовалъ, такъ какъ это называлось "жертвенникомъ отечества". На жертвенникъ отечества старый маршалъ де-Малье первый принесъ жертву — свои золотыя пряжки… За нимъ послдовалъ башмачникъ изъ Пуатье. "Эти пряжки, — говоритъ онъ, — служили подпорою для клюшей моихъ башмаковъ, теперь они послужатъ на избіеніе тирановъ, враговъ свободы" [35] .

Другой гражданинъ, еще боле патріотъ, объявилъ, подойдя подъ руку съ своей супругою, что "хотя съ него требуется всего одна четвертая часть, онъ жертвуетъ свою половину"… Наконецъ Анри могъ умилиться великодушіемъ тхъ граждановъ, которыя "имя сердце, чтобы любить, несли отечеству плоды своей любви"…