Чтение онлайн

– Помню.
– ответил Павел Сергеевич.

– Ты тогда здорово влепил ему ножом.

– Случайно.

– Может быть. Но опасно. Мать Рыжего заведовала продуктовым магазином. Его бы, нашего Рыжего, за подлости и плохую успеваемость раза три надо было оставлять на второй год. Но мамаша его директрису школы подкармливала.

– Голодное было время.

– И подлое.
– закончил Мишка.

Динамик над головой прохрипел на весь ресторан, что начинается посадка на Мишкин самолет и в дверях тут же появился "мальчик". Они уже успел поменять Мишкин билет в "хвосте" самолет на первый салон (в хвосте шефа укачивало) и был невероятно горд собой.

Они снова вышли к бетонному полю и остановились у барьерчика.

– Ну, Паша, я тебе в последний рах предлагаю - переходи ко мне, в Москву. Ты мне нужен.

Павел Сергеевич усмехнулся.

– В твоей лаборатории есть "Рыжий"?

– Да... Пожалуй. И не один.

– Воюй с ними сам.

Павел Сергеевич подал руку и Мишка вяло пожал её. Отвернулся и сквозь железный барьерчик пошагал к самолету.

– Подожди, - позвал его Павел Сергеевич, когда Мишка отошел уже метров на десять.

Мишкуа повернулся и неуверенно двинулся назад.

– Ты знаешь, Мимша, я ведь тогда бил по лапам Рыжего прицельно. Специально.

Мишка потоптался, отвел глаза и ответил.

– Я это всегда знал. И Рыжий тоже... Поэтому он больше никогда не просил у меня "сорок". Прощай.

Он махнул рукой и, опустив голову, пошел к самолету. Он несколько раз оглядывался, словно хотел сказать ещё что-то, но так и не сказал.

Ждать, пока крылатая машина вырулит на старт и поднимется в воздух, Павел Сергеевич не стал.

Гомель-Москва 1968-98 г-г.

Яров перевернул страницу. Следующий рассказ того же автора назывался "КРИК", но никакого отношения к Ярову не имел. Он быстро нашел предисловие и в нем прочел, что Автор предложил редакции подборку нескольких рассказов из своего сборника "Избранное" - рассказов разных лет. И большинство этих произведений ранее не публиковались, поскольку не проходили цензуру. А сейчас он их слегка поправил, но в целом оставил в первозданном виде.

Яров даже зубами заскрипел - в его, Ярове рассказе, ничего не было поправлено, кроме названи: вместо "Удар ножом", его переименовали в "Каждому свое". Все в рассказе оставалось на своих местах, слово в слово, запятая к запятой! И теперь Яров понимал лучше, чем тридцать лет назад, что рассказ претенциозен, мутен по мысли и откровенно безпомощен.

Недаром тогда в редакции "Сельской молодежи" завлитературным отделом Витя Вучетич сказал уважительно, но не без иронии.

– А ты, оказывается, палач в душе, Илюшка! Дрянь рассказ, да и сущность его какая-то непонятная. Но нутро свое показал - ты палач! Ты страшный человек, я теперь тебя даже боюсь!

Еще через тридцать лет собственный сын Ярова уловил в этом найденном им рассказе тоже, когда сказал: "Батя, ты сам себя плохо знаешь! Судя по рассказу твоему, ты человек совсем другой натуры, чем представляешся!"

Яров напряг память, стараясь из сотни лиц тех далеких лет, нащупать физиономию этого Ник. Лазунова. И наконец вспомнил облик какого-то пухлого, рано лысеющего студента литературного Института, одного из сотен соискателей литературной славы, стаями бродящих вокруг издательства "Молодая Гвардия". Колька Лазунов - по кличке "Лизун". Всеми правдами и неправдами пробивался на страницы журнала, а зависть к "удачливым" откровенной слезой истекала из его глаз.

Сам Яров, написав ещё пару таких же слабых рассказов, пришел к категорическому, хотя и горькому убеждению, что никаких талантов у него нет. И закончил на этом свою творескую деятельность - лишь единственный рассказ "Кролик", напечатнный в том же "СМ", остался как память случайного успеха. А имя Лизуна он ещё встречал потом изредка то в газетах, то в журналах, кажется он ещё барахтался и в телевидении, но никакого сколь-либо приметного успеха не имел.

А теперь - издает "Избранные рассказы" из своей многолетней творческой деятельности! Ай, да Лизун! Все-таки вылизал себе след в отечественной литературе!

... Поутру Яров все же не удержался от того, чтобы на титульной обложке журнала не найти телефона редакции в Москве и не позвонить туда. Не то чтоб он собирался предьявить свои права на рассказ,а уж тем более требовать гонорар. Просто хотелось бы взять координаты Лазунова и спросить его, как это он стал литературным вором?!

Но в десять часов в редакции трубку никто не взял, и Яров подумал, что либо этот журнал уже обанкротился, как многие, либо сохранились старые традиции - ранее одиннадцати часов в редакция никого нет, вся жизнь начинается во второй половине дня.

Он все же дождался половины одиннадцатого и повторил свои попытки. Со второго звонка трубку сняли и веселый девичий голос отрапортовал.

– Ежемесячник "Московский вечер"!

Девочка оказалась бойкой и мысль схватывала на лету. Едва Яров принялся обьяснять ситуацию, едва в своих претензиях назвал фамилию Лазунова, как она крикнула со смехом.

– Минутку! По поводу Лазунова поговорите с Федором Афанасьевичем!

Яров слышал как она крикнула: "Федя, подойди! Это опять Лазунова мордуют!", следом за тем в трубке прозвучало сдержанно.

– Здраствуйте, как вас зовут?

– Илья Яров, я только хотел сказать...

– Хотели сказать, что Николай Лазунов присвоил ваш старый рассказ? тут же перебили его.

– Да.

– Вы не первый. Но не думаю, чтоб вы могли удовлетворить свои претензии даже финансовой стороны. Наш журнал приносит вам свои извинения, но помочь ничем не может.

– Я ничего не понимаю.
– прервал Яров хорошо поставленную речь редактора.

– Дело в том, что сам Николай Васильевич Лазунов скончался год назад. А его вдова распродает литературное наследство везде, где может. Часто происходят накладки. Вы понимаете?... Вряд ли вы будете спорить с несчастной вдовой. Не так ли?

– Конечно. Спасибо.
– ответил Яров и положил трубку. Все идет по правилам - вдова использует те шансы, что остаются. И путается в архивах мужа. А самого Лизуна уже нет на этой земле. Но хоть чего-то на литературном попроще он добился. Хотя бы после смерти.

Яров подумал, что в отличии от настойчивого Лизуна, он сам - проявил в свое время малодушие. Все начинания жизни бросал на полдороге, не завершив - даже поражением - ничего. Замыслы тонули в сером песке будичной жизни, без попытки борьбы за них. Надо было работать, шлифовать свои способности, быть может достиг бы какого-то уровня. Либо в литературе, либо в педагогике, либо в игре на балалайке. Во всяком случае жил бы с Большой Мечтой и целью. Жил интересно в кругу людей, близких ему по духу и стремлениям.