Чтение онлайн

Въ тотъ моментъ, какъ онъ брался за ручку, какой то странный голосъ позвалъ его по имени, приказывая войти. Скруджъ повиновался.

Безъ сомннія это была его гостиная, но какъ удивительно преобразилась она! Вс стны и потолокъ были роскошно разукрашены гирляндами сверкающей, свжей зелени, такъ что она казалась настоящей рощей, пестрвшей кроваво-красными ягодами. Кудрявая листва падуба, омелы и плюща отражала въ себ свтъ, какъ будто все это было увшано милліономъ маленькихъ зеркалъ. Въ камин пылалъ яркій огонь, какого этотъ окаменлый очагъ не знавалъ ни во времена Марли, ни во времена Скрджа, ни много, много лтъ! На полу огромною кучею, образуя родъ трона, громоздились индюшки, гуси, всякаго рода дичь, жирныя куры, огромные куски мяса, молочные поросята, ветчинные окорока, цлыя сажени колбасъ, паштеты, пуддинги, корзины устрицъ, жареные каштаны, румянныя яблоки, сочные апельсины, сладкія груши, огромныя, дымящіяся кулебяки, груды печеній, торты и чаши съ горящимъ пуншомъ, наполнявшимъ комнату своимъ утонченнымъ ароматомъ. На верху всхъ этихъ прелестей, возсдалъ, какъ на трон, великанъ, великолпный съ виду, такой веселый и румяный, что пріятно было на него смотрть. Въ рукахъ онъ держалъ зажженный факелъ, въ форм рога изобилія. Въ то мгновеніе, когда Скруджъ заглядывалъ въ пріотворенную дверь великанъ поднялъ надъ своею головою факелъ, и свтъ его озарилъ фигуру Скруджа.

— Войди! — закричалъ призракъ. — Не бойся поближе познакомиться со мною, мой другъ.

Скромно вошелъ въ комнату Скруджъ и склонилъ голову передъ духомъ. Это не былъ прежній суровый Скруджъ и, не смотря на добродушное и привтливое выраженіе глазъ призрака, онъ опустилъ передъ нимъ свои.

— Я Духъ наступающихъ Святокъ, — сказалъ призракъ. — Взгляни на меня!

Скруджъ почтительно повиновался. Духъ Святокъ былъ одтъ въ темно-зеленыя одежды, родъ мантіи, опушенной блымъ мхомъ. Мантія такъ свободно висла на немъ, что его широкая грудь оставалась обнаженной, къ чему онъ, видимо, относился вполн равнодушно. Изъ подъ ея глубокихъ складокъ виднлись его ноги, также обнаженныя. На голов у него была только корона изъ остролистника, усянная тамъ и сямъ маленькими сверкающими ледяными сосульками. Его черные, вьющіеся волосы свободною волною падали по плечамъ. Также свободно было его открытое лицо, его блестящій взоръ, его щедрая рука, его веселый голосъ, его непринужденныя манеры и весь его жизнерадостный обликъ. Старыя, на половину изъденныя ржавчиною ножны, но безъ меча, болтались у него на пояс.

— Теб никогда не приходилось видть такого, какъ я? — воскликнулъ духъ.

— Никогда, — отвчалъ Скруджъ.

— Но разв ты не встрчался на жизненномъ пути съ младшими членами моей семьи? Я подразумваю (такъ какъ я самъ очень молодъ) моихъ старшихъ братьевъ, родившихся за эти послдніе годы? — продолжалъ призракъ.

— Не думаю, — отвчалъ Скруджъ, — я даже почти увренъ, что нтъ. А разв у тебя много братьевъ, Духъ?

— Больше тысячи восьмисотъ, — сказалъ духъ.

— Необыкновенно многочисленная семья, — прошепталъ Скруджъ. — Что должно стоить ея содержаніе!

Духъ наступающихъ Святокъ поднялся съ своего трона.

— Духъ, — говорилъ Скруджъ, — веди меня, куда хочешь. Прошлою ночью меня увлекли противъ моей воли и полученный мною урокъ начинаетъ приносить свои плоды. Если ты намренъ еще чему-нибудь научить меня, то я съ радостью воспользуюсь этою же ночью твоимъ желаніемъ.

— Прикоснись рукою къ моей одежд!

Скруджъ съ силою вцпился въ край его мантіи: падубовыя втви, омела, плющъ, кроваво-красныя ягоды, индюки, гуси, дичь, куры, ветчинные окорока, молочные поросята, колбасы, устрицы, паштеты, пуддинги, фрукты, пуншъ — все мгновенно исчезло. Гостиная, огонь въ камин, красноватый свтъ, и даже самая ночь, все одинаково скрылось и Скруджъ съ призракомъ очутились раннимъ рождественскимъ утромъ на шумныхъ улицахъ Лондона, гд множество людей, (подъ вліяніемъ жестокаго мороза) производили довольно странную по дикости звуковъ музыку, но которая, благодаря живости темпа, не была лишена извстной прелести, они сгребали снгъ съ тротуаровъ своихъ домовъ и сметали его съ крышъ, къ безумной радости дтей, восхищенныхъ при вид падающаго внизъ на улицу снга, разсыпавшагося тысячью маленькихъ искусственныхъ лавинъ.

Стны домовъ, а въ особенности окна казались совершенно черными не только сравнительно съ блой и гладкой пеленой снга, покрывавшей крыши домовъ, но даже и съ гораздо мене чистымъ снгомъ, лежавшимъ на мостовой, верхній слой котораго былъ какъ бы распаханъ глубокими бороздами отъ колесъ. Вс эти борозды скрещивались и перекрещивались во всевозможныхъ направленіяхъ на поворотахъ главныхъ улицъ, образуя запутанные лабиринты узкихъ каналовъ въ желтоватой, сверху затвердвшей грязи и въ скованной морозомъ вод. Небо было свинцовое; самыя узкія улицы скрывались подъ остывавшимъ ихъ густымъ туманомъ, спускающимся въ вид изморози, тысячами покрытыхъ сажею атомовъ — будто вс трубы Великобританіи въ перегонку старались выпустить возможно большее количество сажи. Ни Лондонъ, ни его климатъ, конечно, не представляютъ ничего особенно пріятнаго, а между тмъ, вокругъ, по всмъ улицамъ замчалась такая жизнерадостность, царило такое оживленіе, которыя самый ясный день и самое яркое солнце напрасно старались бы создать.

Даже рабочіе, счищавшіе съ крышъ снгъ, — и т были довольны и веселы; они оживленно перекликивались съ одной крыши дома на другую и отъ времени до времени перекидывались снжками, сопровождая ихъ шутками и хохоча отъ всего сердца каждый разъ, когда попадали въ цль и не меньше, когда промахивались.

Магазины живности были открыты только на половину, тогда какъ фруктовые красовались всею своею роскошью. Здсь были огромныхъ размровъ круглыя пузатыя корзины великолпныхъ каштановъ, напоминавшія своею выпуклостью чрева милыхъ, любящихъ покушать старичковъ. Эти корзины, выставленныя въ дверяхъ магазиновъ, казалось, готовы были упасть, вывалиться на улицу, въ экстаз своего апоплексическаго самодовольства. Виднлись головки красноватаго испанскаго лука, такія яркія, широкобокія, напоминавшія своею полнотою своихъ соотечественниковъ монаховъ и кидавшія вызывающіе взгляды на скромно проходившихъ двушекъ, еле ршавшихся поднять глаза на падубовыя втви, развшанныя гирляндами; тамъ дальше лежали груши и яблоки красивыми и аппетитными пирамидами; грозди винограда, которые продавцы, движимые особенною предупредительностью, развсили въ наиболе видныхъ мстахъ, чтобы у любителей потекли слюнки и они бы даромъ освжились. Еще цлыя груды темныхъ, мшистыхъ орховъ, напоминающихъ своимъ нжнымъ ароматомъ давно забытыя прогулки по лсамъ, гд испытывалось наслажденіе чуть не до колнъ проваливаться въ слой сухого листа; тамъ были еще печенья, сушеныя Норфолькскія яблоки, сморщенныя и темныя, такъ красиво выдляющіяся на золотомъ фон апельсиновъ и лимоновъ, которые, казалось, такъ хвалились своею величиною и сочностью, напрашиваясь, чтобы ихъ завернули въ бумагу, унесли домой и съли бы за дессертомъ. Золотыя и серебряныя рыбки и т, не смотря на свою принадлежность къ пассивной и холоднокровной пород, выставленныя въ бокалахъ среди этой роскоши фруктовъ, догадывались, что происходитъ что-то необычайное, и безостановочно, съ открытыми ртами и въ большомъ волненіи, двигались взадь и впередъ по своему маленькому царству. А торговцы колоніальными товарами! О, какіе у нихъ товары! Хотя ихъ магазины были почти закрыты, но все же черезъ щели ставней какія виднлись чудесныя вещи! Вдь дло было не только въ веселомъ звук всовъ, ударявшихся о прилавокъ или въ шуршаньи крахмальной тесьмы, быстро отдляющейся отъ своей катушки, или въ непрерывномъ звон жестянокъ съ кофе и чаемъ, предлагаемыхъ постителямъ. Бумъ, бумъ, бумъ! по прилавку; он появляются, исчезаютъ, он летаютъ по рукамъ приказчиковъ, какъ шарики жонглера. Дло было, повторяю, не только въ смшанномъ аромат чая и кофе, столь пріятномъ для обонянія; въ красивомъ и крупномъ изюм, въ снжно-бломъ миндал, въ такихъ длинныхъ и прямыхъ палочкахъ корицы и другихъ превкусныхъ прянностяхъ; ни въ такъ хорошо глазированныхъ фруктахъ, въ пятнахъ отъ сахара, одинъ видъ которыхъ волновалъ наиболе равнодушныхъ прохожихъ и заставлялъ сохнуть отъ зависти; ни въ мягкихъ и мясистыхъ винныхъ ягодахъ, ни въ французскихъ сливахъ, съ скромнымъ румянцемъ, въ роскошныхъ корзинкахъ, ни наконецъ, во всхъ этихъ вкусныхъ вещахъ, разодтыхъ въ праздничные уборы. Но надо было видть покупателей, такъ нетерпливо и жадно стремящихся исполнить весь намченный на сегодня планъ; надо было видть, какъ они толкались въ дверяхъ, съ силою ударяя другъ друга своими корзинками съ провизіей, какъ, забывая въ прилавк свои покупки, бгомъ возвращались за ними и вообще совершали тысячи подобныхъ оплошностей въ самомъ радужномъ настроеніи, въ то время какъ хозяинъ съ прикащиками выказывали столько искренности, что полированныя жестяныя сердца, которыми они сзади прикрпляли свои передники, положительно являлись изображеніемъ ихъ собственныхъ сердецъ выставленныхъ на глаза публики для свободнаго обозрнія. Это были прекрасныя, позолоченныя сердца, сердца готовыя отдаться, если вы только пожелаете, сударыни!

Вскор раздался звонъ колоколовъ, призывающій добрыхъ людей въ церковь. Цлыми толпами повалили они къ служб, наводняя улицы, въ праздничныхъ платьяхъ, съ радостными лицами. Въ тоже время изъ множества прилегающихъ боковыхъ улицъ, безимянныхъ переулковъ и дворовъ показалось множество людей, несущихъ разогрть свои скромные обды. Видъ этихъ бдняковъ, съ ихъ жалкой трапезой въ рукахъ, казалось, возбудилъ участіе Духа, такъ какъ онъ всталъ вмст съ Скруджемъ въ дверяхъ одной изъ булочныхъ и приподнимая покрышку каждаго блюда, по мр того, какъ ихъ проносили мимо, вспрыскивалъ ихъ обдъ своимъ факеломъ. Надо признаться, что факелъ этотъ обладалъ чудодйственною силою. Нкоторые изъ бдняковъ, торопясь съ своими обдами, нсколько разъ сталкивались другъ съ другомъ, что вызывало, каждый разъ, между ни ми ужасную перебранку. Но только стоило Духу бросить на нихъ нсколько капель воды, какъ они сейчасъ же приходили въ самое хорошее настроеніе, приговаривая, что ссориться въ день Рождества великій грхъ. И какъ они правы! Какъ они глубоко правы!

Но вотъ колокола отзвонили, булочныя закрылись. Въ воздух носился живительный, вкусный запахъ, предвстникъ всхъ готовящихся обдовъ, а надъ трубой каждой печки булочника скоплялся густой туманъ, и изразцы ея испускали паръ, какъ будто также варились вмст съ обдомъ.

— Разв въ томъ, что ты изливаешь изъ твоего факела есть какое нибудь особенное благоуханіе? — спросилъ Скруджъ Духа.

— Да есть. Мое собственное.

— И оно могло передаться всмъ обдамъ, которые ты окропилъ?

— Всмъ, предложеннымъ отъ добраго сердца и въ особенности бднымъ.

— Почему же бднымъ?

— Потому что они боле другихъ нуждаются.

— Духъ, — сказалъ Скруджъ посл минутнаго размышленія, — посл твоихъ словъ, меня крайне удивляетъ, что среди всхъ существъ, населяющихъ смежные съ нашимъ міры, духи, подобные теб, взяли на себя столь жестокую обязанность — лишать именно этихъ несчастныхъ такъ рдко представляющагося имъ случая удовлетворить невинное желаніе.

— Я лишаю? — воскликнулъ призракъ.

— Ну, конечно, ты лишаешь ихъ возможности обдать каждый седьмой день, тотъ единственный день, въ недлю, когда они, можно сказать, обдаютъ по человчески.

— Я? — повторилъ духъ.

— Да ты. Разв ты не заставляешь закрывать эти заведенія въ дни отдыха? Разв это не тоже самое? — спрашивалъ Скруджъ.

— Я! Я заставляю! — негодовалъ призракъ.

— Прости меня, если я ошибаюсь, — сказалъ Скруджъ. — По вдь все это длается во имя твое или во всякомъ случа во имя твоей семьи.

— На этой земл, на земл, на которой ты живешь, находятся люди, воображающіе, что они насъ хорошо знаютъ, и которые, прикрываясь нашимъ именемъ, лишь служатъ своимъ порочнымъ страстямъ: гордости, злоб, ненависти, зависти, скупости, ханжеству и эгоизму. Но они столь же чужды намъ и всей нашей семь, какъ еслибы ихъ никогда и не существовало. Помни же это и другой разъ, считай отвтственными за ихъ поступки ихь самихъ, а не насъ.

Скруджъ общалъ ему это и они, все такіе же невидимые, какъ и до сихъ поръ, перенеслись въ предмстье города. Призракъ обладалъ удивительною способностью, крайне поразившею Скруджа еще въ булочной. Онъ умлъ, не смотря на свой гигантскій ростъ, устроиться въ каждомъ данномъ мст, какъ бы оно мало ни было, такъ, чтобы никого не стснять. Онъ одинаково сохранялъ свойственную ему грацію и особое величіе, какъ подъ сводами высокаго дворца, такъ и подъ низкимъ потолкомъ лачуги.

Быть можетъ то удовольствіе, которое испытывалъ духъ, показывая свою удивительную способность, а быть можетъ, влеченіе его доброй, милосердной и любящей души къ бднымъ привело его въ домъ конторщика Скруджа, вмст съ самимъ Скруджемъ, не выпускавшимъ изъ своихъ судорожно сжатыхъ рукъ одежды призрака. На порог входной двери духъ улыбнулся и, пріостановившись благословилъ жилище Боба, окропивъ его брызгами изъ своего факела. Знаете ли вы, что Бобъ Прочитъ имлъ всего только пятнадцать бобовъ [4] въ недлю? Каждую субботу онъ заполучалъ лишь пятнадцать штукъ, полученнаго имъ при крещеніи имени, а между тмъ это обстоятельство не помшало духу Святокъ благословить его маленькій домишко изъ четырехъ комнатъ. Въ это самое мгновеніе встала съ кресла мистриссъ Кречитъ, жена Боба, скромно одтая въ своемъ дважды перевернутомъ плать, но за то вся разукрашенная дешевыми ленточками, производившими, могу васъ уврить, недурное впечатлніе за свою ничтожную цну — двнадцать пенсовъ. Съ помощью своей второй дочери, Белинды, также тонувшей въ лентахъ, она стала накрывать на столъ, тогда какъ мастеръ Петеръ Кречитъ варилъ въ кастрюльк картофель и почти что давился краями воротничка своей чудовищной крахмальной рубашки, — въ сущности, впрочемъ, не вполн своей, такъ какъ она принадлежала его отцу. Но Бобъ одолжилъ ее ради Рождества своему сыну и наслднику, который былъ на седьмомъ неб, чувствуя себя такъ хорошо одтымъ, и горлъ нетерпніемъ показаться въ подобныхъ воротничкахъ въ фешенебельномъ парк Лондона. Потомъ двое маленькихъ Кречитовъ, мальчикъ и двочка, стремительно вбжали въ комнату и съ восторгомъ, перебивая одинъ другого, лепетали о томъ, что они сейчасъ слышали возл булочной запахъ жаренаго гуся и узнали въ немъ своего. Заране предвкушая прелесть вкуснаго блюда съ соусомъ изъ шалфея и лука, маленькіе обжоры принялись танцовать вокругъ стола и возносить до небесъ искусство мастера Петера, исполнявшаго сегодня обязанности повара, тогда, какъ онъ, (нисколько не гордясь, не смотря на угрожавшіе задушить его воротнички) такъ усердно раздувалъ огонь въ камин, что запоздавшій было картофель наверсталъ потерянное время и безцеремонно заколотилъ въ крышку кастрюльки, давая понять, что онъ готовъ и настало время его снимать.