Снилась мне девушка: кудри как шелк; Кроткие, ясные очи…С нею под липой просиживал я Синие летние ночи.Слово любви прерывала порой Сладкая речь поцелуя…Звезды вздыхали средь темных небес, Словно ревниво тоскуя.Я пробудился… Со мной никого… Страшно мне в сумраке ночи;Холодно, немо глядят на меня Тусклые звездные очи.<1858>
Щекою к щеке ты моей приложись: Пускай наши слезы сольются!И сердцем ты к сердцу мне крепче прижмись: Одним огнем пусть зажгутся!Когда же в то пламя польются рекой Из глаз наших слезы, — я рукиСомкну у тебя за спиной и умру, Умру от блаженства и муки.<1856>
336
Из Гейне. Музыка Римского-Корсакова (1865), Корганова (1877), Вилламова («Перед разлукой», 1886), В. Соколова, Чеснокова. В 1873 г. цензурный комитет разрешил издание нот романса без указания имени переводчика, объявленного «государственным преступником».
Объятый туманными снами,Глядел я на милый портрет,И мне показалось: я вижуВ нем жизни таинственный след…Как будто печальной улыбкойРаскрылись немые уста.И жемчугом слез оросиласьЛюбимых очей красота.И сам я невольно заплакал —Заплакал, грустя и любя…Ах, страшно поверить!.. НеужтоЯ точно утратил тебя?1857–1858
Как трепещет, отражаясьВ море плещущем, луна;А сама идет по небуИ спокойна и ясна, —Так и ты идешь, спокойнаИ ясна, своим путем;Но дрожит твой светлый образВ сердце трепетном моем.<1857>
Во Францию два гренадераИз русского плена брели,И оба душой приуныли,Дойдя до Немецкой земли.Придется им — слышат — увидетьВ позоре родную страну…И храброе войско разбито,И сам император в плену!Печальные слушая вести,Один из них вымолвил: «Брат!Болит мое скорбное сердце,И старые раны горят!»Другой отвечает: «Товарищ!И мне умереть бы пора;Но дома жена, малолетки:У них ни кола ни двора.Да что мне? просить христа-радиПущу и детей и жену…Иная на сердце забота:В плену император! в плену!Исполни завет мой: коль здесь яОкончу солдатские дни,Возьми мое тело, товарищ,Во Францию! там схорони!Ты орден на ленточке краснойПоложишь на сердце мое,И шпагой меня опояшешь,И в руки мне вложишь ружье.И смирно и чутко я будуЛежать, как на страже, в гробу…Заслышу я конское ржанье,И пушечный гром, и трубу.То Он над могилою едет!Знамена победно шумят…Тут выйдет к тебе, император,Из гроба твой верный солдат!»<1846>
Ты всегда хороша несравненно,Но когда я уныл и угрюм,Оживляется так вдохновенноТвой веселый, насмешливый ум;Ты хохочешь так бойко и мило,Так врагов моих глупых бранишь,То, понурив головку уныло,Так лукаво меня ты смешишь;Так добра ты, скупая на ласки,Поцалуй твой так полон огня,И твои ненаглядные глазкиТак голубят и гладят меня, —Что с тобой настоящее гореЯ разумно и кротко сношуИ вперед — в это темное море —Без обычного страха гляжу…1847
Еду ли ночью по улице темной,Бури заслушаюсь в пасмурный день —Друг беззащитный, больной и бездомный,Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!Сердце сожмется мучительной думой.С детства судьба невзлюбила тебя:Беден и зол был отец твой угрюмый,Замуж пошла ты — другого любя.Муж тебе выпал недобрый на долю:С бешеным нравом, с тяжелой рукой;Не покорилась — ушла ты на волю,Да не на радость сошлась и со мной…Помнишь ли день, как, больной и голодный,Я унывал, выбивался из сил?В комнате нашей, пустой и холодной,Пар от дыханья волнами ходил.Помнишь ли труб заунывные звуки,Брызги дождя, полусвет, полутьму?Плакал твой сын, и холодные рукиТы согревала дыханьем ему.Он не смолкал — и пронзительно звонокБыл его крик… Становилось темней;Вдоволь поплакал и умер ребенок…Бедная! слез безрассудных не лей!С горя да с голоду завтра мы обаТак же глубоко и сладко заснем;Купит хозяин, с проклятьем, три гроба —Вместе свезут и положат рядком…В разных углах мы сидели угрюмо.Помню, была ты бледна и слаба,Зрела в тебе сокровенная дума,В сердце твоем совершалась борьба.Я задремал. Ты ушла молчаливо,Принарядившись, как будто к венцу,И через час принесла торопливоГробик ребенку и ужин отцу.Голод мучительный мы утолили,В комнате темной зажгли огонек,Сына одели и в гроб положили…Случай нас выручил? Бог ли помог?Ты не спешила печальным признаньем, Я ничего не спросил,Только мы оба глядели с рыданьем,Только угрюм и озлоблен я был…Где ты теперь? С нищетой горемычнойЗлая тебя сокрушила борьба?Или пошла ты дорогой обычнойИ роковая свершится судьба?Кто ж защитит тебя? Все без изъятьяИменем страшным тебя назовут,Только во мне шевельнутся проклятья — И бесполезно замрут!..1847
341
Пели в революционных и студенческих кружках (с середины XIX в.). Мелодии различны. При пении два коротких стиха удлиняются: «Я ничего, ничего не спросил…»; «И бесполезно замрут!..».
Белый день занялся над столицей,Сладко спит молодая жена,Только труженик муж бледнолицыйНе ложится — ему не до сна!Завтра Маше подруга покажетДорогой и красивый наряд…Ничего ему Маша не скажет,Только взглянет… убийственный взгляд!В ней одной его жизни отрада,Так пускай в нем не видит врага:Два таких он ей купит наряда,А столичная жизнь дорога!Есть, конечно, прекрасное средство:Под рукою казенный сундук;Да испорчен он был с малолетстваИзученьем опасных наук.Человек он был новой породы:Исключительно честь понимал,И безгрешные даже доходыНазывал воровством, либерал!Лучше жить бы хотел он попроще,Не франтить, не тянуться бы в свет, —Да обидно покажется теще,Да осудит богатый сосед!Всё бы вздор… только с Машей не сладишь.Не втолкуешь — глупа, молода!Скажет: «Так за любовь мою платишь!»Нет! упреки тошнее труда!И кипит-поспевает работа,И болит-надрывается грудь…Наконец наступила суббота:Вот и праздник — пора отдохнуть!Он лелеет красавицу Машу,Выпив полную чашу труда,Наслаждения полную чашуЖадно пьет… и он счастлив тогда!Если дни его полны печали,То минуты порой хороши,Но и самая радость едва лиНе вредна для усталой души.Скоро в гроб его Маша уложит,Проклянет свой сиротский удел,И, бедняжка, ума не приложит.Отчего он так скоро сгорел?1851
342
Городской романс. Пели в революционных кружках. Третью, четвертую и пятую строфы опускали.
Давно — отвергнутый тобою,Я шел по этим берегамИ, полон думой роковою,Мгновенно кинулся к волнам.Они приветливо яснели.На край обрыва я ступил —Вдруг волны грозно потемнели,И страх меня остановил!Поздней — любви и счастья полны,Ходили часто мы сюда,И ты благословляла волны,Меня отвергшие тогда.Теперь — один, забыт тобою,Чрез много роковых годов,Брожу с убитою душоюОпять у этих берегов.И та же мысль приходит снова —И на обрыве я стою,Но волны не грозят сурово,А манят в глубину свою…1855
343
Посвящено А. Я. Панаевой; под впечатлением размолвки с ней. Упоминает Н. Г. Чернышевский («Что делать?»). Музыку писали: Грабанек (1865); К. Давыдов (1879); Струве (1889), Гире (1893), Кюи (1902), Терентьев (1970).
Прости! Не помни дней паденья,Тоски, унынья, озлобленья, —Не помни бурь, не помни слез,Не помни ревности угроз!Но дни, когда любви светилоНад нами ласково всходилоИ бодро мы свершали путь, —Благослови и не забудь!1856
336. Тройка («Что ты жадно глядишь на дорогу…»)[345]
344
Обращено к А. Я. Панаевой. Музыку писали: Кюи (1859), Дюбюк (1870), Римский-Корсаков (1883), Чайковский (1887), С. Блуменфельд (1889), Дмитриев, И. Соколов (1901), Черепнин (1904), Золотарев (1906) и др. (всего свыше сорока композиторов).
345
Музыка Леонтьева (до 1930-х годов); после — с мелодией народной песни на слова Плещеева — «В голове моей мозг иссыхает…». (323). Кроме того, музыка Бернард. В крестьянской среде постоянного мотива не имеет. Строфы седьмую — десятую при пении опускают. Текст использовался для сочинения политических пародий.
Что ты жадно глядишь на дорогуВ стороне от веселых подруг?Знать, забило сердечко тревогу —Все лицо твое вспыхнуло вдруг.И зачем ты бежишь торопливоЗа промчавшейся тройкой вослед?..На тебя, подбоченясь красиво,Загляделся проезжий корнет.На тебя заглядеться не диво,Полюбить тебя всякий не прочь:Вьется алая лента игривоВ волосах твоих, черных как ночь;Сквозь румянец щеки твоей смуглойПробивается легкий пушок,Из-под брови твоей полукруглойСмотрит бойко лукавый глазок.Взгляд один чернобровой дикарки,Полный чар, зажигающих кровь,Старика разорит на подарки,В сердце юноши кинет любовь.Поживешь и попразднуешь вволю,Будет жизнь и полна, и легка…Да не то тебе пало на долю:За неряху пойдешь мужика.Завязавши под мышки передник,Перетянешь уродливо грудь,Будет бить тебя муж-привередникИ свекровь в три погибели гнуть.От работы и черной и труднойОтцветешь, не успевши расцвесть,Погрузишься ты в сон непробудный,Будешь нянчить, работать и есть.И в лице твоем, полном движенья,Полном жизни, — появится вдругВыраженье тупого терпеньяИ бессмысленный, вечный испуг.И схоронят в сырую могилу,Как пройдешь ты тяжелый свой путь,Бесполезно угасшую силуИ ничем не согретую грудь.Не гляди же с тоской на дорогуИ за тройкой вослед не спеши,И тоскливую в сердце тревогуПоскорей навсегда заглуши!Не нагнать тебе бешеной тройки:Кони крепки, и сыты, и бойки, —И ямщик под хмельком, и к другойМчится вихрем корнет молодой…1846