Чтение онлайн

Не успел Фалес договорить, как пират захохотал снова. Телеф отпрянул от него и хотел встать с колен, но пират схватил его обеими руками, повалил на себя и начал кататься с ним по камням. Телеф пытался вырваться, но никак не мог справиться с безумцем, и катание по булыжникам продолжалось, пока ругань Фалеса не заставила солдат вмешаться. Выждав момент, один из стражей всадил меч под левую лопатку пирата, тут же выдернул меч обратно и побежал обтирать его песком и полоскать в воде.

Солдаты и работники напрочь отказались грузить мертвеца в пентеконтеру. Они вообще не хотели прикасаться к нему. Пусть это делает раб, заявили они. Он всё равно уже дотронулся до чего только можно. Фалес вздохнул, посмотрел на ошалевшего Телефа и кивнул.

Телеф повиновался. После долгих ухищрений ему удалось перетащить тяжёлое тело обратно в корабль.

Когда поблизости не осталось других судов, солдаты принесли семь горящих факелов. Они методично зашвырнули факелы на пентеконтеру, и вскоре корабль заполыхал от носа до кормы. Толпа, вернувшаяся на берег и усиленная зеваками, увлечённо слушала треск пламени, ждала падения мачты и провожала взглядами клубы смоляного дыма.

По возвращении домой Фалес послал Телефа на реку, чтобы тот как следует вымылся. Сам сел есть приготовленный Зэрахом обед. После обеда, лёжа на подушках и прихлёбывая разбавленное водой вино, размышлял о случившемся.

Так и заснул.

А шестью днями позже к Фалесу приехал заслуженно забытый (уже в классическую эпоху) поэт из Приены по имени Аристомен.

Поэту было под сорок. Он безуспешно скрывал под хитоном внушительное брюхо и, судя по цвету лица, не разбавлял вино водой. В Милет Аристомена привели творческие замыслы: он служил придворным сочинителем у приенского тирана, но, подозревая в себе способности к большему, задумал длинную поэму об истинной природе всех вещей.

Твоя спутница – Урания, моя – Каллиопа, о Фалес, заявил Аристомен ещё у крыльца. Твоё богатство – знание, моя сила – гармония слова! Вместе мы можем замахнуться на шедевр, который затмит гесиодовские побасенки!

Фалес, как мы помним, имел сложные отношения с поэзией. Он предпочёл бы выставить приенского гостя за дверь. Однако тот, как выяснилось, привёз с собой не только личного писца и высокопарные речи, но также мешочек с серебряными монетами. Купеческая привычка не позволяла Фалесу отказываться от денег, которые сами плыли в руки.

Зэрах накрыл стол во дворе – в той его части, где ещё по крайней мере три часа должно было светить мягкое осеннее солнце. Телеф встал в тени, на почтительном отдалении от стола. Приехавший писец с опаской посмотрел на нубийца и устроился с другой стороны двора. Фалес и Аристомен опустились на лежанки. Зэрах наполнил чаши.

Почувствовав в вине воду, Аристомен поморщился.

Почему тебе, о Фалес, подаёт пищу колченогий варвар с проседью в бороде? спросил он, покосившись на Зэраха. Почему не юная дева с округлым бедром и упругой грудью? Прости, поэт, угрюмо сказал Фалес. Я и в былые годы как-то без дев обходился. А теперь у меня с ними совсем никаких общих интересов.

Беседа после этих слов не задалась. Задался монолог Аристомена, значительную часть которого Фалес пропустил мимо ушей. Его не занимали политические интриги: он отынтриговал своё двадцать лет назад, когда отчаялся донести до ионийских городов необходимость объединения. Его решительно не трогали сравнительные достоинства стихоплётов из Эфеса и Самоса. Его не радовала лесть из уст напыщенного глупца и придворного лизоблюда. Его клонило в сон от бесконечного упоминания муз и героев. Одним словом, ни сам Аристомен, ни содержимое его головы не представляли для Фалеса ни малейшего интереса.

Однако после вступительной болтовни поэт повёл речь о деле, то есть об устройстве мира, чудовищно перевирая все до единого взгляды Фалеса. Он знал их из третьих рук (руки, несомненно, принадлежали кому-то из анаксименовских юнцов) и, хуже того, успел нашпиговать поэтической ахинеей.

Остановись, Аристомен, взвыл Фалес, прислушавшись. Пожалей мои старые уши. Никогда я не говорил этих глупостей. Я говорил: все тела суть превращения одного первичного вещества. Дураку ясно, что мир не мог быть сложным с самого начала. Он был прост и единообразен. Я наблюдал природу. Природа подсказала мне, что в основе всего – вода. Первичное вещество – вода. Вот что я говорил! Никогда я не утверждал, что камни жидкие! Никогда не учил, что в каждом горшке сидит бог! Даже после трёхдневных возлияний мне не приходило в голову, что Космос – это божественная устрица! Я говорил: веществом движет живое начало. Всё, что есть внутри Космоса, содержит живое начало. Посмотри в свою чашу – она тоже часть Космоса, пускай и ничтожная. А Космос живёт! Если б он не был живым, откуда в нём взяться движению? Откуда взяться переменам? Всё, что нас окружает, – часть живого Космоса! Вот что я говорил!

Кряхтя, Фалес оторвал своё туловище от лежанки и сел. Его лицо горело от раздражения. И ты, стало быть, хочешь сочинить поэму о природе всех вещей, сказал он, не глядя на Аристомена. Именно так, о Фалес, подтвердил поэт упавшим голосом. Для этого тебе понадобится другая голова, сказал Фалес. И другая жизнь, добавил он, подумав. Вот тебе твоё серебро. Я оставляю себе пять монет. За моё потерянное время и испорченное настроение. Шлю приветствия лучезарной Приене.

Фалес отсчитал себе пять монет и бросил мешочек на стол.

Я вижу, правы были те, кто предупреждал меня, что старик Фалес выжил из ума, сказал Аристомен, оскорблённо подобрав деньги. Ступай-ступай, отмахнулся Фалес. Ступай.

Когда поэт и его писец удалились, Фалес подозвал Зэраха. Давай-ка мы с тобой сегодня вечером прогуляемся на гору. Сейчас я пойду вздремну, разбуди меня после захода солнца. Приготовь все инструменты.

Он встал и посмотрел на Телефа. Тень, в которой тот стоял вначале, сдвинулась далеко вправо. Немое лицо нубийца блестело от пота. Неужто жарко? спросил Фалес без интереса. Телеф не ответил. Какого же барана прислали нам сегодня боги, покачал головой Фалес, разглядывая монеты в вытянутой руке. У тебя хорошая память, Телеф. Скажи мне, когда я последний раз говорил с таким болваном? А?

Нубиец фыркнул. Потом всплеснул руками, словно не веря тому, что слышит. Снова фыркнул.

И засмеялся.

Фалес опешил. Ты что, Телеф? Перегрелся на солнце? Вместо ответа Телеф сел на корточки и упёрся руками в землю. Хохот не давал ему держаться на ногах. С каждым новым приступом он звучал всё истеричней, постепенно теряя сходство с человеческим смехом. Осёл, разбуженный дикими звуками, обеспокоенно заревел в своём стойле.

Зэрах, окати-ка его водой, сказал Фалес. По его внутренностям пробежал холодок. Припадок Телефа слишком явно напомнил ему о больном пирате. Зэрах бросился за водой, но прежде чем он вернулся, Телеф перестал смеяться. Он повалился на бок, тяжело дыша разинутым до отказа ртом. Его туловище покрывали крупные капли пота.

Лить? спросил Зарах. Он приволок один из больших кувшинов. Лей, сказал Фалес. Зэрах прицельно опорожнил кувшин на голову Телефа. Нубиец перевалился на спину и закрыл глаза. Глупец, просипел он. Что? не расслышал Фалес. Наивный глупец, уточнил Телеф. Кто? насторожился Фалес. Мне жарко, сказал Телеф. Мне очень жарко. Он встал на четвереньки и пополз к выходу со двора. Ты куда? крикнул Зэрах. В колодец, ответил Телеф. Там всегда прохладно. В твоём звёздном колодце. Господин. Ха ха.

Может, послать за кем-нибудь? Зэрах беспомощно посмотрел на Фалеса.

За кем?

Следуя за нубийцем, они вышли из двора на улицу. Телеф не шутил – он целеустремлённо пополз в сторону горы Микале, прямо по середине дороги. Его голова почти не поднималась. Он смотрел в дорожную пыль и презрительно посмеивался. Женщины, стоявшие у соседнего дома, с говорливым любопытством следили за его движением. Из-за другого дома высыпала стая мальчишек. При виде раба, ползущего по улице, они завизжали от восторга. Пьяный раб! Пьяный раб! Некоторые сразу нагнулись за подходящими камнями; самый предприимчивый подбежал к Телефу и пнул его в зад.