Чтение онлайн

Этим вопросом завершалась логическая цепочка в её голове: Варя умрёт, а тётя Ира наверняка знает, что происходит, когда умирают, и тётя Ира призналась, что не может врать. Следовательно, она расскажет об этом правду.

— Я не знаю, Заяц, — ответила тётя Ира. — Я не знаю точно, какие критерии отбора. У меня есть… теория. Вернее, забудь, не теория. У меня есть обрывочная информация. Прожиточный минимум информации. Который мне, видимо, положено знать, чтобы не рехнуться.

— Тебе… можно об этом говорить?

— Ну конечно, Заяц. Никто мне ничего не запрещает. Только врать я больше не могу… Или – или не хочу всё-таки? — Тётя Ира покачала головой, глядя в чашку. — Я, знаешь, с тех пор как здесь… Я плохо чувствую разницу между «не могу» и «не хочу». Мне кажется, у меня это одно и то же.

В тот день закрывали квартальный отчёт. Она возвращалась домой на два часа позже обычного, когда уже схлынул час пик, в вагоне было посвободней, без селёдочной давки, и вероятность того, что какое-нибудь чмо с засаленными пoрами на картофельной роже будет, как накануне, лапать её за жопу, была на порядок ниже. Примерно в половине восьмого она вышла из метро на хлёсткий октябрьский воздух, вонявший бензином и сигаретами. Купила в ларьке чёрного хлеба и пирожок (бешено хотелось есть), пошла вдоль проспекта в сторону дома, давясь липким дрожжевым тестом с капустой.

Обычно она ненавидела свою обязательную прогулку от метро, особенно в тёмное время года, когда боялась срезaть дворами, но в тот раз идти было почти приятно – наверное, из-за духоты, которая чуть её не доконала в офисе (включили отопление), а тут, на улице, наконец отпустила. Да и прохожих было заметно меньше. Она даже дошла до Северного и сделала дополнительный крюк, лишь бы побыть ещё пару минут на воздухе.

Спешить было некуда. Варежка отзвонилась в полшестого, как только Миграняны привезли её с продлёнки (святые люди, они всегда забирали Варежку заодно со своей). Аля, зайчатая племянница, всю неделю ночевала дома в Купчино. А все остальные потенциальные гости, включая Бесценную Подругу Лизу, знали, что по рабочим дням к ней, Зайцевой Ирине Анатольевне, лучше не соваться.

Она не чувствовала себя в безопасности – она чувствовала какое-то нахальное безразличие, когда подходила к подъезду. Впрочем, эффект получился тот же: она утратила бдительность. С последнего явления Христа народу прошло месяцев пять, момент назрел, но ей почему-то казалось невероятным, что Упырь будет караулить именно сегодня, в день закрытия квартального отчёта, в день, когда так легко было идти от метро до дома.

Обычно она соблюдала хотя бы одно из двух правил, в идеале сразу оба. Первое: не входить в подъезд в одиночку, пристроиться за кем-нибудь со знакомым лицом (или даже с незнакомым, если лицо было женское). Второе: держать руку на газовом баллончике (в кармане пальто или в сумочке, если без пальто). Пользоваться баллончиком ей ещё не приходилось, но первое правило, о совместном заходе в подъезд, уже однажды выручило её. Они с Варежкой тогда только переехали на эту квартиру, месяца не прошло. Упырь где-то успел пронюхать адрес, поджидал её у почтовых ящиков. К счастью, она вошла в подъезд вслед за косматым парнем с шестого этажа, похожим на пухлого Курта Кобейна. Упырь (он боялся любых незнакомых людей, включая самых травоядных) проблеял «зраствуйыра» и больше ничего не сказал. Скорбно пялился на них с Кобейном, пока за ними не закрылись двери лифта.

С тех пор Упырь являлся три раза. Дважды приходил на работу, где отделаться было легко, потому что она никогда не выходила из офиса в одиночку. Ещё один раз караулил в подъезде. Пришлось несколько минут слушать его, сжимая баллончик в кармане и не разбирая ни единого слова, только меняющийся тон. Интонации Упыря всегда менялись по одному расписанию, независимо от того, отвечала она ему или хранила молчание. Сначала самобичевание, потом извинения, потом лесть, обиженка, злоба и финальное бешенство.

Баллончик надо было выдернуть из кармана в начале бешенства, на третьей-пятой секунде, пока Упырь не начал хватать её за локти и плечи, – и пшикнуть в орущую гладкую рожу, снизу, под углом, чтоб не помешали очёчки, которые придавали ему такой интеллигентный вид. Она была готова, она бы точно сделала это, если бы на стадии обиженки в подъезд не вошла девчонка-старшеклассница с четвёртого этажа в сопровождении друзей. Упырь мгновенно сдулся, и она заскочила вместе со всеми в лифт, больше не опасаясь, что он бросится следом, что он увидит, на каком этаже, в какой квартире она живёт.

У неё были хорошие правила. Но теперь она махнула на них рукой. Не стала ждать на углу, пока кто-нибудь появится, не нашарила в сумке баллончик. Просто вошла к себе в подъезд, как это делают везучие люди – не замедлив и не ускорив шаг, не оглянувшись по сторонам.

— Здравствуй, Ира! — произнёс Упырь.

— Да что ж ты будешь… — простонала она от неожиданности и злости. — Привет, Пырников.

Он виновато улыбнулся, преграждая ей дорогу к лифтам.

— Ты, конечно, права, я не заслуживаю того, чтобы ко мне обращались по имени…

Она злилась на себя (она в той жизни всегда злилась на себя) и поэтому совершила ошибку (в той жизни любой её поступок мог оказаться ошибкой). Ошибка заключалась в том, что она попыталась говорить с Упырём, причём говорить по-человечески:

— Лёша, пожалуйста, дай мне пройти, я очень устала, меня ребёнок ждёт.

Упырь мгновенно вцепился в её слова и заверещал («я тебя не задержу», «я только поднимусь с тобой в лифте», «неужели я не имею права на тридцать секунд твоего внимания», «ведь ты же выслушала бы незнакомого человека», «представь, что я незнакомый человек» и т. д.). Она поняла, что потеряла несколько запасных минут – всю стадию виноватости и всю стадию лести. Упырь сразу перескочил туда, где обиженка плавно мутировала в злобу, – перескочил, потому что ему не дали произнести любовно заготовленную речь (о том, как он всё понимает, какой он проницательный, как он ясней и беспощадней всех видит свои промахи и недостатки).

— Погоди, Лёша, мне звонят, кажется, — сказала она, чтобы дать себе повод снять сумку с плеча и запустить туда руку.

Она до последнего была уверена, что манёвр увенчается успехом. Она сумела найти баллончик, правильно взять его и выдернуть руку из сумки, но Упырь, видимо, что-то понял по её лицу и насторожился, и успел перехватить её запястье прямо у своей груди. Он не выбил баллончик и не выкрутил руку (такие голливудские трюки были ему не по зубам), он просто изо всех сил дёрнул руку вниз, разодрав ей кожу своими музыкальными ногтями для игры на мандолине и других щипковых инструментах семейства лютни.

Рывок был такой резкий, что она потеряла равновесие, покачнулась, стукнулась плечом о бетонную стену, еле устояла на ногах. Упырь что-то завопил, не отпуская её руку с баллончиком, и несколько секунд она слушала его вопли, зажмурившись, чувствуя, как её парализует гадкий страх, знакомый с десяти лет, с парка в Алуште, с той скамейки и картавящего мужика, который увлекательно рассказывал о тайнах дельфиньего языка и медленно задирал ей платье рукой в красивых электронных часах.

Чтобы вырваться из этого страха и из хватки Упыря, она толкнула источник воплей левым, неушибленным плечом. Она вложила в толчок всю массу своего тела, и они оба упали, Упырь чем-то стукнулся об пол, ослабил хватку, она вскочила на ноги и совершила ещё одну ошибку. Бежать надо было на улицу, в сторону проспекта, там ещё ходили прохожие, но она кинулась к лифтам и вдавила кнопку – обеими руками, одна поверх другой, как будто от этого двери могли открыться быстрей.

Открылся грузовой лифт, она успела войти в него и нажать какой-то этаж (кажется, седьмой), но, ещё когда нажимала, Упырь с разбега врезался в неё, отбросил к стене лифта и схватил за горло. Упырь явно не умел душить людей, хватка была неуклюжей, часть его пальцев бестолково скрючилась у неё на шее, и если бы не страх, который опять начал парализовывать её, она бы, наверное, смогла вырваться, оттолкнуть Упыря, выскочить в закрывающиеся двери лифта. Вместо этого она слишком долго смотрела, как дёргается его гладенький подбородок, и дышала, очень часто дышала, словно пыталась надышаться, пока он опытным путём не научился душить как следует.