Чтение онлайн

Потом лифт зашуршал, судорожно пополз вверх, вытряхнул её из паралича. Она закричала, заколотила Упыря руками и ногами, и он отпустил её горло и на мгновение отшатнулся, даже в глазах его что-то мимолётно прояснилось.

— Лёша, а давай… давай чаю у нас попьёшь… — успела сказать она, пока длилось это просветление. Ей казалось, что у неё оставался шанс: позвонить в первую попавшуюся дверь на этаже, где остановится лифт, и спугнуть Упыря чужими людьми (только бы кто-нибудь был дома). Потом, когда он уберётся, позвонить Серёжке, брату, сказать, чтоб приехал, чтобы с ним вместе пойти наконец в милицию. Там изложить всё от и до, за все эти годы, в письменном виде, должно же этого по совокупности хватить на срок, и пусть мама Упыря умоляет всех до посинения («ах, Лёшенька такой нервный, тонко чувствующий мальчик»), пошла она в бездонную жопу, самой надо было не в музыкальную школу гонять Лёшеньку, а научить его быть похожим на человека.

(В той жизни во всём рано или поздно оказывалась виновата женщина.)

Но волшебное мгновение кончилось. Упырь ничего не ответил, даже не заорал. Одной рукой он вцепился ей в лицо, другой снова схватил за шею и изо всех сил ударил её головой об стену лифта – сначала один раз, потом другой, потом третий, потом четвёртый.

Потом она потеряла сознание. Упырь продолжал колотить её головой об стену (методично, словно у него подвисла программа), пока её тело оседало на пол. Когда тело завалилось на бок, он четыре раза ударил её голову каблуком, каждый раз покручивая ногой, как будто давил насекомое. Её сердце остановилось через две минуты с лишним после финального удара. Упырь на тот момент уже удрал вниз по лестнице и, задыхаясь, бежал по детской площадке в соседнем дворе, и лифт тоже приехал обратно на первый этаж, потому что его вызвали парень и девушка с девятого, которые вернулись из магазина слишком поздно, чтобы спугнуть Упыря, но как раз вовремя, чтобы первыми наткнуться на её тело.

Всего этого она, естественно, уже не застала. Последнее событие её жизни случилось между первым и третьим ударом об стену, когда она поняла, что тонко чувствующий мальчик Лёшенька убивает её, и, несмотря на боль, успела вспомнить о хорошем. Этим хорошим почему-то стал тёплый сентябрьский день прошлого года, когда они с Варькой и Алей, зайчатой племянницей, гуляли на Елагином острове, она рассказывала девочкам про то, как древние греки догадались, что Земля шар, и Варьке, как обычно, было всё равно, а Аля слушала, затаив дыхание, и глядела на неё такими глазами, словно она, её любимая тётя Ира, не родила слишком рано, не бросила институт, не вышла замуж за подонка, – иначе говоря, словно она знала всё на свете и жила только так, как хотела.

Вспомнить первое мгновение добавочной жизни было невозможно. За каждым воспоминанием маячило другое, чуть более раннее, и она никак не могла вернуться к самому началу, совсем как Ахиллес, который не мог догнать черепаху из-за бесконечной делимости пространства в голове у древнего грека Зенона.

При этом она была уверена, что первое мгновение находилось в районе одиннадцати утра. От него до открытия сумки прошло часов пять, вряд ли больше, а сумку она открыла без десяти четыре. Во всяком случае, столько времени было на телефоне, который она там нашла.

Ещё она знала, что время от первого мгновения до открытия сумки было самым беспечным и, вероятно, самым счастливым в обеих жизнях. Она видела город и людей вокруг, но не задумывалась, что она делает в этом городе, как она туда попала, где она была раньше, почему все говорят на другом языке. Целых пять часов такие вопросы не имели смысла, всё казалось естественным и неизбежным, как земное притяжение или её имя. Даже видавшие виды банкноты из кармана пальто, которыми она расплатилась за суп и чай в забитом студентами кафе с аистом на витрине, были совершенно в порядке вещей. Она помнила, как машинально пересчитала сдачу, которую ей дали на кассе, и не подумала ни о чём, кроме того, что вечером, по дороге домой, надо будет зайти в магазин.

Желание заглянуть в сумку тоже пришло как бы между прочим. Её не осенило вдруг: «Ой, интересно, а что у меня там такое в сумке». Она просто сидела на скамейке в аллее за главным зданием университетской библиотеки, смотрела на октябрьские деревья, и ей захотелось узнать, сколько сейчас времени, но часы на руке стояли («Забыла завести», — подумала она), а телефона в пальто не нашлось. Следовательно, телефон лежал в сумке. Тогда она открыла сумку. Свою привычную серенькую сумку, которую купила на Сенной, когда ходила на курсы бухучёта.

Внутри была связка ключей, помада, расчёска, влажные салфетки, бумажник с банковскими картами, пластиковое удостоверение личности с её фотографией, которую она раньше не видела, сиреневый зонтик, зачитанная книга на английском (Magic, Reason and Experience. Studies in the Origins and Development of Greek Science) – судя по нашлёпке на корешке, библиотечная. И да – телефон там обнаружился тоже, вместе с зарядкой, её телефон из первой жизни, подключенный к провайдеру, которого в Питере никогда не было, но это обстоятельство тоже не успело её озадачить, потому что она стала знать почти всё, что ей полагалось знать, как только увидела цифры «15:51» в углу экранчика.

Среди прочего, в тот момент она поняла, что знает английский и местный язык – знает хорошо, но не как родные, а словно выучила их уже после детства, как позднее выучила французский, – знает на том уровне, когда говорят почти без ошибок и легко подбирают слова, а верная интонация скрадывает невыводимые остатки акцента. Кроме того, она знала, где её дом, о чём шла речь в книжке Magic, Reason and Experience вплоть до места, заложенного мелкой купюрой, и (не глядя) что за женщина изображена на этой купюре.

Она знала ещё тысячу мелочей, из которых состоит чувство уверенности в завтрашнем дне. Перечислять всё не имело смысла, тем более что Алю, зайчатую племянницу, которая теперь сидела у неё на кухне и была невероятно взрослой, больше всего интересовало другое.

— Будешь ещё чай? — спросила она у племянницы.

— Чай?.. — Та опустила глаза и заметила, что сжимает пустую чашку. — Да. Спасибо! Вкусный чай.

— Сейчас свежего заварю.

Пока заваривался чай, она рассказала племяннице о первой ночи второй жизни. После открытия сумки она ещё долго гуляла по городу, наверное, часов до восьми, в переулках её района к тому времени давно горели фонари из книги про Маленького Принца. Ходить по улицам было чудесно и жутко, потому что теперь она знала эти улицы, знала, где что находится, но при этом видела всё в первый раз.

Продукты она тоже выбрала не задумываясь, хотя никогда не покупала таких раньше. Перед тем, как подняться домой, она несколько минут стояла в мокром сумраке во дворе «Порт-Артура» (она знала название), перекладывая из руки в руку пакет из ближайшего супермаркета. Чудесная жуть давила горло так сильно, что было трудно дышать, не плача.

Глаз в ту ночь она почти не сомкнула. Спать в такой квартире, с таким видом на ночной город, казалось то ли кощунством, то ли чёрной неблагодарностью непонятно кому, и она постоянно вскакивала с матраса, застеленного свежим шелковистым бельём, и ходила от стены к стене по пустым комнатам и полупустой кухне (мебель и прочее она купила намного позже). Чем ближе становилось утро, тем беспокойней она искала какую-то недостающую часть себя, но эта часть была похожа на тёмную материю: она явно существовала, потому что на её присутствие указывали многочисленные аномалии в наблюдаемой вселенной, но установить её природу не удавалось, в голову никак не приходила догадка, способная разом связать все болтающиеся нити. Мысли крутились вокруг работы и денег. Она знала с момента открытия сумки, что у неё сейчас нет работы, что она живёт на пособие и сбережения, но это было совсем не то, это было обыкновенным геморроем и ничего не объясняло, и даже не беспокоило, по большому счёту. Она не сомневалась, что легко найдёт работу, как только перестанет с утра до вечера мечтательно ходить по улицам.

Около шести утра она поняла, что больше не может находиться наедине с собой, и решила пойти выпить кофе (первое кафе на вокзале открывалось в пять тридцать).

Она почистила зубы (почему зеркало над раковиной без трещины?), оделась (куда делся её рыжий плащ?), заперла дверь (почему фамилия написана латинскими буквами?), сбежала по лестнице во двор (как хозяева вообще разрешили прилепить на дверь её фамилию?) и, шагая по камешкам к воротам «Порт-Артура», бросила взгляд на часы, чтобы знать, сколько у неё осталось времени на этот сибаритский кофе, потому что Варька по четвергам вставала в школу в семь двадцать.