Чтение онлайн

А потом хозяева иного мира, наверное, устали ждать. Её выдернули из древности в конец двадцатого века. Сначала она чуть не зажмурилась – такими горячими оттенками пылали огромные куски сети. В прошлом и близко не было ничего подобного. «Просто людей стало больше», — подумала она, но вскоре убедилась, что дело не в плотности населения. Многие густонаселённые районы планеты теплились так себе, зато редкие точки где-нибудь на побережье Гренландии казались раскалёнными.

Она едва успела почувствовать укол разочарования (Неужели всё-таки уровень жизни? И всего-то?), как вдруг ей снова подкрутили оптику, добавили какой-то новый, нечеловеческий сенсор, чтобы она ощутила на собственной шкуре, каково это – быть родом из иного мира и смотреть на планету людей.

— Это было… — Она хотела сказать «невыносимо». Но нет, сказать «невыносимо» означало солгать.

— Больно? — подсказала племянница.

— … Да. — Она нерешительно кивнула. — Больно тоже было.

Сеть раскрошилась на миллиарды точек, нити между людьми исчезли, с ними пропал цвет, и вместо холодных и тёплых оттенков её, гостью мира за стеклом, заколотило чувство, которое теперь было трудно описать, не соврав.

— Когда-то давно, — всё же попыталась она, — я смотрела документальный фильм про индейцев… Заяц, как сказать rainforest по-русски?

— … Джунгли? — Девушка отчего-то покраснела. — Тропический лес?

— Точно! — Она шлёпнула себя по лбу. — Фильм про племя индейцев в джунглях. Где-то в верховьях Амазонки. Они на тот момент ещё не сталкивались с нашей цивилизацией. Документальщики сняли одну из первых попыток контакта. Индейцы стояли на другом берегу, несколько мужчин и женщин с маленькими детьми. У них были копья, повязки эти набедренные, простенькие ожерелья на шее. Было видно, что им и страшновато, и любопытно очень. Некоторые в конце концов залезли в воду, пошли вброд навстречу пришельцам. Их рыбинами большими приманивали. В знак доброй воли…

— Я что-то похожее видела, — сказала племянница. — Так и хотелось им крикнуть: «Бегите! Бегите, дураки, пока не поздно!»

— Угу. Их обычно грипп выкашивает или ветрянка какая-нибудь после первого контакта. Иногда девяносто процентов племени умирает. Но о чём я… Это чувство, которое… — Она запнулась и вдруг рассмеялась от облегчения. — Эврика, Заяц! Беспомощное всесилие! Бессильное! Всесилие…

Она помолчала, наслаждаясь долгожданными словами. Затем продолжила:

— Среди детей на том берегу была девочка лет шести. Обыкновенная амазонская девочка, насколько я понимаю. Смуглая, чёрные волосы шапочкой, как у Мирей Матье. В чём мать родила, и ожерелье на шее. Всё время, пока её показывали, она стояла неподвижно, смотрела в камеру и кулачок вот так прижимала к груди, будто прятала в нём что-то. Но она не боялась, судя по глазам. Она выжидала словно: а что будет дальше? Я долго эту девочку не могла забыть. Варьке тогда примерно столько же было, шесть или семь…

Разумеется, она, Зайцева Ирина Анатольевна, не была всесильной. Но она всегда любила фантазировать, и в фантазиях ей удавалось многое: уехать с Варькой в Бразилию, срочно выучить португальский, найти ту девочку, раздобыть чудодейственную вакцину (чтобы девочка не умерла от первого же ОРЗ) – в общем, сделать всё, чтобы девочка узнала, в какой огромной вселенной она живёт и сколько тайн мироздания людям уже удалось разгадать.

Всё это она успевала представить до того, как ей делалось стыдно. Потом одёргивала себя. Даже если б она могла подкупить всех бразильских чиновников, найти девочку и уберечь её от инфекций, она бы никогда этого не сделала. Она не верила, что имеет на это право. У девочки были родители, друзья, привычки, огромный загадочный мир-лес, населённый тапирами и духами, у девочки уже была своя жизнь – тяжёлая и, скорее всего, короткая, но она, Зайцева Ирина Анатольевна, не могла поручиться, что другая жизнь была бы легче, а не просто длинней.

И когда она понимала, что даже в своих фантазиях ничем не может помочь девочке на берегу реки, то её (ненадолго, на пару секунд) охватывало чувство, похожее на беспомощное всесилие в мире за стеклом.

Теперь, чтобы не соврать, оставалось умножить это чувство в энное число раз, сделать его хроническим и вообразить, что знаешь будущее и смысл жизни.

— Смысл жизни? — нахмурилась племянница. — А он есть? — в её вопросе сквозил здоровый сарказм. — Они его знают?

— Не то чтобы знают… — Она чуть не брякнула “It has no propositional form”, но в последний момент одумалась. — Они чувствуют, у кого он есть.

Сразу после шести вечера у тёти Иры была встреча с научным руководителем. Зайцева пошла вместе с ней, взяв с собой рюкзак. Тётя Ира пообещала, что можно посидеть в главном здании университетской библиотеки. У этого здания, как у «Порт-Артура», было имя, торжественное и мгновенно вылетающее из головы.

Пока они разговаривали на кухне, погода испортилась. На улице накрапывал дождь. Зайцева собрала волосы в резинку, подняла воротник куртки и спрятала руки в рукава. Сначала она хотела достать из сумки зонтик, но тётя Ира шла без зонтика и даже не застегнула до конца ветровку, из кармана которой всё так же торчал надорванный конверт.

В этот раз они прошли под железнодорожными путями рядом с вокзалом. В переходе было много людей, они спускались торопливым потоком с платформ – только что прибыли два поезда. Теперь, когда Зайцева знала, что в будущем человечества то же самое, что и в прошлом, лица людей казались особенно красивыми. Она с трудом заставляла себя не пялиться на мужчин и женщин, которые возвращались с работы в соседнем городе; на бездомного, продававшего журнал про бездомных; на молодую цыганку в форменной одежде восточнославянских бабушек, которая играла на гармошке и пела без слов мелодию из «Крёстного отца».

Чтобы отвлечься, Зайцева спросила тётю Иру про диссертацию. Зайцева не представляла, как можно по собственной воле заниматься историей гидрометеорологии, ей такое увлечение казалось не менее фантастическим, чем встречи с мёртвыми родственниками. Тётя Ира, наверное, видела это. Поначалу она говорила скупо, как будто извиняясь.

В истории науки, сказала она, интересно то, что никакое, даже самое завалящее, явление природы не даётся без боя. Возьми любую пустяковину, которую нынче проходят в третьем классе, – и окажется, что умнейшие люди бились над ней веками. Тётя Ира вспомнила книгу, которую читала в кафе, и очень смешно рассказала, с какой высокомерной, сухой издёвкой (книга вышла в 1965 году) автор-англичанин, крепкий задним умом, излагал наивные рассуждения учёных мужей прошлого о том, почему пар поднимается, а облака висят в небесах.

Постепенно она увлеклась, начала описывать в подробностях, как лучшие умы Европы бились над загадкой ртутного барометра (Почему ртуть поднимается в ясную погоду, а не наоборот?) и кто в конце концов раскусил эту страшную тайну. Зайцева самоотверженно слушала, пока её мысли не разбрелись, пока глаза опять не привязались к прохожим.

Теперь, когда она знала наверняка, что многие из этих людей страдают смыслом жизни, их лица казались особенно счастливыми. Зайцева тоже всегда мечтала как можно больше страдать смыслом жизни и как можно меньше пугаться мужчин в подъездах, мыться ржавой водой, объяснять начальству, что депрессия – болезнь, и трястись от страха, что Варькина страховка не покроет операцию.

Всякий день, когда удавалось страдать смыслом жизни, впоследствии казался праздником. Кто я? Что я? Зачем я? Как жить в этом мире? Как этот мир устроен, и откуда он вообще такой взялся? Когда Зайцева давила тараканов на кухне или выслушивала говношуточки заказчиков про критические дни, она хотела мучиться только такими вопросами, причём с утра до вечера, желательно с писанием стихов и ритмической прозы, а лучше сразу песен, хотя для песен ещё надо было научиться на чём-нибудь играть, потому что в тринадцать лет, когда она клянчила у родителей гитару, ей сказали, что квартира маленькая, что она, Зайцева, всех доконает своим бренчанием, и вообще, этот бзик пройдёт через неделю.