Чтение онлайн

Часы по-прежнему стояли. Она так их и не завела. Стрелки так и показывали без десяти девять с хвостиком.

— А-а-а-а… — прерывисто выдохнула она, опускаясь на мокрые камешки.

Несколько часов, которые последовали за этим, не стали самыми страшными в обеих жизнях, конкуренция на это звание была слишком сильна. Но это были по-настоящему жуткие часы безо всякой чудесности.

Хуже всего было знать наверняка, что ты умерла. Если б оставалась хоть капля сомнения, можно было бы предпринимать какие-то действия, не важно, с какими последствиями: звонить Бесценной Подруге Лизе (других номеров наизусть она не знала, они остались в первой жизни вместе с питерской симкой), бежать в полицию, искать российское посольство, пытаться всем доказать, что ты жива.

Но с того мига, как у неё подкосились ноги во дворе «Порт-Артура», ни капельки сомнения не было. Её первое тело лежало в холодильнике где-то в Питере, вероятно, уже вскрытое, и фотографии её головы, растоптанной в мясо, уже подшивались к материалам следствия. Зайцева Ирина Анатольевна была мертва во всех смыслах этого слова, поддающихся проверке. Здесь, в иностранном городе, среди чудесных домов металось нечто иное, по имени Irina Zaitseva, гражданка Европейского Союза, которая улыбалась незнакомым людям и лопотала на местном языке. Она не могла никому звонить, не могла доказывать, что она та самая женщина, которую два дня назад убили в питерском лифте, потому что это была неправда, а врать она то ли разучилась, то ли не хотела.

— Но я-то узнала тебя! — перебила рассказ племянница. — Сразу! — В её голосе звенело горькое недоумение. — Я сразу поняла, что это ты сидишь…

— Ну конечно, Заяц. — Она коснулась запястья племянницы. — Ты… всегда меня видела такой.

— Ну какой «такой», тёть Ир? Ты же такая же и была! Я помню, я хорошо очень помню, ты… — Девушка поморщилась, потому что не смогла с ходу найти точные слова. — Ты была такая особенная, шутила всегда так по-доброму. Ты была такая умная, ты рассказывала всегда интересное что-нибудь. Ты знала столько всего интересного! Ты была как будто… — Племянница осеклась, но потом всё же договорила: — Как будто из ненашего какого-то мира… Но ты же из нашего – из – из этого мира?

— Из нашего, Заяц. Честное пионерское.

Столкнуться с иными мирами ей дали только раз – на исходе первых суток добавочной жизни. Прошло часа три с тех пор, как она вспомнила самое страшное. Лил дождь, она сидела в здании вокзала, на скамье между мокрым алкашом, который бубнил про козни ЦРУ, и темнокожей женщиной в рабочем комбинезоне, клевавшей носом в ожидании поезда. Объявляли какое-то прибытие, и так вышло, что миры смешались в середине предложения, после слова «платформа» на местном языке.

Алкаш, рабочая и все остальные люди в её поле зрения внезапно оказались как будто за стеклом, она смотрела на них, как лаборант разглядывает культуру микроорганизмов в колбе, прикидывая, что будет, если повысить кислотность среды или уменьшить аэрацию. При этом каждый человек был не только самим собой – каждый был сгущением в пульсирующей сети, которая окутывала планету. Стоило остановить взгляд на ком угодно, и она видела сразу всю сеть, потому что, в конечном счёте, каждый был связан абсолютно со всеми остальными – со всеми, кроме неё, смотрящей из-за стекла.

Если в пространстве она видела сеть целиком, то во времени только кусками. Она могла выбрать произвольную точку отсчёта в истории человечества и смотреть, как сеть растёт, покрывая новые уголки Земли, как она съёживается во время пандемий, как одни сгущения уничтожают другие, занимают их место, пускают новые ответвления. Временной масштаб просмотра менялся в зависимости от темпа событий, одно мгновение было то годом, то десятилетием. При этом она понимала, что эта перемотка представляет собой грубое упрощение, имитацию того, как на самом деле видят время полноправные обитатели иного мира за стеклом.

Поначалу она не заметила особой разницы между прошлым и будущим. Окрестности дождливого утра, в котором она сидела на вокзале, отличались высокой плотностью человечества, но по обе стороны этого уплотнения было одно и то же: сеть простиралась на тысячелетия, катастрофически редея по мере удаления от двадцать первого века.

Потом стало ясно, что будущее всё же не похоже на прошлое. Другой была сама планета, но разобраться в деталях она, гостья мира за стеклом, уже не успела. В её зрении как будто подкрутили настройки, и сеть приобрела окраску, а вернее, какое-то свойство, которое она воспринимала в виде холодных и тёплых оттенков густого, незнакомого цвета, лежавшего за красным краем видимого спектра.

Преобладал самый холодный оттенок. Он окрашивал сеть на всех континентах, тысячи лет напролёт. Чтобы заметить оттенки потеплей, надо было приглядываться к локальным участкам сети, порой к отдельным сгущениям-людям, хотя люди никогда не меняли оттенка в одиночку. Видимо, требовалась критическая масса чем-то похожих людей.

Первые слабенькие очаги тёплого бросились ей в глаза в прошлом, где сеть была рваной и опоясывала планету редкими комочками. Сначала потеплело в долине Инда, замелькали пятнышки в Междуречье и Египте, долго маячила призрачная клякса на Крите. Примерно за три тысячи лет до утра на вокзале тёплые точки показались в Китае, снова затеплело в Индии, ещё через пару столетий замерцало восточное побережье Эгейского моря, к нему подключилось западное, потом тёплые отметины разбежались по всему Средиземноморью.

Как она и ожидала, особенно долго тёплое пятно держалось в Аттике, и казалось, что именно из Аттики оттепель перекинулась в дельту Нила и на Апеннинский полуостров. Несколько столетий подряд Средиземноморье, Индия и Китай так пестрели тёплыми метками, что ей было не уследить за вспышками в остальном мире – от юга Африки до Британских островов, от Юкатана до Австралии, где (она поняла это задним числом) слабые, но живучие точечки теплились уже много веков.

— В Австралии? — удивлённо переспросила племянница. — Я не знала, что там тоже…

— «Тоже» что?

— Ну… Наука? До нашей эры? Я подумала, это – эти пятна – что это рождение науки. Или не угадала?

— Я тоже подумала на науку.

Подумала и тут же засомневалась в правильности своей гипотезы. Сеть загоралась и гасла в местах, которые (она была почти уверена) не оставили после себя ничего научного – ни календарей, ни карт, ни рецептов, ни летописей, ни святилищ, построенных с учётом положения светил в день летнего солнцестояния. Само по себе это ещё мало что значило, знания о мире могли передаваться из уст в уста, фазы Луны можно было царапать на дереве, которое сгниёт, не дождавшись лопатки археолога. Труднее было объяснить вот что: какие-то мелкие, заштатные греческие полисы и колонии (многих даже не было на карте древней Греции в книжке, которую она в детстве зачитала до дыр) теплились не хуже великих Афин со всеми их философскими школами.

Какое-то время она ломала голову над этой странностью, вглядываясь в отрезки истории, которые знала хотя бы в общих чертах. Её всегда больше всего интересовала древность, рассказы о мудрецах, искавших истину в Александрии, Паталипутре, багдадском Доме мудрости, царстве Лу эпохи Чуньцю. Теперь она предвзято выискивала именно эти фрагменты и, конечно же, находила там тёплые точки в море холода, отчего греческая аномалия становилась ещё необъяснимей, и всё сильней хотелось списать её на вывих в историографии, на утерянные источники, на бахвальство афинян, впаривших потомкам миф о своей исключительности.