Чтение онлайн

Вода у берега чуть дрогнула. Из глубины медленно поднялась тень.

Мидзучи не выходил полностью. Он оставался там, где заканчивалась видимость и начиналась глубина — словно сам ещё не был уверен, имеет ли право подняться выше.

Тэнгу усмехнулся, легко и почти лениво.

— Ты думаешь, что просто следишь за ней, — продолжил тэнгу, всё так же не глядя прямо в воду. — Но на самом деле ты привязываешь себя.

Тишина стала плотной и тягучей, такой, в которой даже течение звучит громче.

— Люди умирают, — сказал он и наконец слегка повернул голову. — Ты будешь смотреть каждый раз?

Вода не ответила. Но в её неподвижности уже был ответ. Тэнгу задержал взгляд на поверхности ещё на секунду, будто проверяя, изменится ли что-то. Затем кивнул сам себе.

— Тогда ты никогда не станешь рю. — проговорил он спокойно.

В следующий миг ветер сорвался сильнее, чем прежде. Тень на камне дрогнула — и исчезла, будто её никогда там не было. Река снова осталась одна. Но теперь уже не такой, как прежде.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом

Глава 5. Девочка с каплей на душе

Я родилась в Айдзу, когда старый мир ещё держался прямо, хотя земля под ним уже трескалась. Когда взрослые ещё умели кланяться так, будто мир стоит на месте.

Они кланялись у ворот, у храмовых ступеней, перед старшими, перед людьми с двумя мечами за поясом. Кланялись спокойно, правильно и красиво. Но стоило кому-то произнести слова «Киото», «Эдо» или «войска императора», их спины становились слишком прямыми, а лица — тонкими и неподвижными, как бумажные ширмы перед бурей.

В нашем доме о страхе не говорили и всё же он был повсюду. В отцовском коротком мечe, который каждое утро протирали так тщательно, будто от блеска стали зависела честь семьи. В мамином молчании, когда за воротами проходили мужчины с оружием. В рисе, который бабушка делила аккуратно, словно каждое зёрнышко знало цену будущего.

Мы принадлежали старому миру, так говорила бабушка.

Я не понимала, что значит «старый мир». Для меня он был единственным: татами под босыми ногами, запах туши, храмовый колокол на закате, сакура во дворе и взрослые, которые замолкали каждый раз, когда я входила в комнату.

Однажды я спросила бабушку, почему отец так долго смотрит на меч, она не сразу ответила.

— Потому что некоторые люди держатся за долг крепче, чем за жизнь.

Я не поняла, мне было пять. В пять лет мир ещё кажется честным. Если отец выходит за ворота — значит, вернётся. Если мать молчит — значит, устала. Если ночью в стенах что-то скрипит — значит, дом разговаривает сам с собой. Я любила слушать дом. Особенно после дождя.

Тогда под половицами просыпалась вода. Она не текла громко, не стучала, не пугала. Она шептала — будто где-то глубоко под землёй тонкая речка пробиралась между корнями и камнями, стараясь никого не разбудить.

Иногда мне казалось, что она знает моё имя. Не то, которым меня звали дома. Другое. Старше. Но стоило мне прислушаться, шёпот исчезал.

Весной сакура во дворе зацветала раньше, чем у соседей.

Бабушка говорила, что дерево просто старое и чувствует перемены раньше людей. Мама — что весна в этом году мягкая. А я думала, что наша сакура торопится, потому что ей есть кому писать письма.

Лепестки падали во двор и не сразу ложились на землю. Они кружились, задерживались у моих ладоней, цеплялись за волосы, прилипали к рукавам, будто хотели уйти вместе со мной.

Однажды я сидела под деревом и собирала их в маленькую деревянную коробочку из-под благовоний.

— Зачем тебе столько? — спросила мама с крыльца.

— Это не мне, — ответила я.

Мама замолчала.

— А кому? — спросила она уже тише.

Я посмотрела на коробочку и вдруг поняла, что не знаю ответа.

Просто мне казалось: кто-то ждёт.

В нашем городе всё чаще говорили шёпотом.

На дороге к храму мужчины спорили о сёгуне. У колодца женщины обсуждали, чьи сыновья ушли на юг, а чьи — на север. В лавках прятали дорогую ткань, будто война могла забрать даже цвет. Иногда по улице проходили чужие отряды: не такие, как наши, с другим говором, с глазами, в которых было слишком много того, чего я не понимала, но чувствовала.

Я не любила смотреть на них, мне всегда казалось: рядом с людьми, которые слишком уверены в правоте, легко потерять собственные мысли.

Больше всего я любила дорогу к старому храму. Она шла мимо узкого канала, где вода даже днём казалась тёмной. Взрослые говорили, что к нему нельзя подходить близко: камни скользкие, глубина обманчивая, а в неспокойные времена вода уносит не только листья.

Первый раз я увидела странную девушку у храма в начале лета.

Мне было, кажется, семь. Я несла маленькое ведро с водой для бабушкиных ирисов и по дороге расплескала половину. Ведро было тяжёлым, ручка резала пальцы, и я уже собиралась поставить его на землю, когда услышала:

— Если будешь нести так, прольёшь всё до последней капли.

Я обернулась. На каменной ограде сидела девушка. Красивая.

Слишком красивая для нашей улицы, где женщины держались прямо, говорили тихо и прятали усталость в рукавах. У этой волосы лежали гладко, как чёрная вода ночью. Простое кимоно сидело на ней так, будто даже ткань знала, кому принадлежит.

Она улыбалась, не зло, но слишком уверенно.

— Кто вы? — спросила я.

— Прохожая.

— Прохожие не сидят на храмовых стенах.

— Умные прохожие сидят там, откуда всё лучше видно.

Я нахмурилась. Девушка рассмеялась и спрыгнула вниз так легко, будто земля сама поднялась ей навстречу.

— Дай сюда.

Она взяла ведро, но не понесла его вместо меня. Просто поправила мою руку на ручке.

— Не тяни силой. Пусть вес идёт вниз, а ты иди рядом с ним.

Я попробовала. Ведро действительно стало легче.

— Видишь? — сказала она. — Люди всё время тащат то, что нужно просто вести рядом.

Я ничего не поняла, но кивнула. В семь лет часто киваешь, чтобы взрослые не объясняли ещё больше.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Акико.

Её улыбка изменилась, совсем немного. Так, будто она услышала что-то известное лишь ей.

— Конечно, — сказала она.

— Что значит “конечно”?

— Ничего. Просто оно тебе подходит.

Я хотела спросить, откуда она знает, но в этот момент из-за храма позвала бабушка. Я обернулась всего на секунду. Когда посмотрела снова, девушки уже не было. Только на камне лежала маленькая сладкая лепёшка с красной фасолью. Я не стала её есть. Отнесла к каналу и положила у воды.