Чтение онлайн

Почему-то мне показалось, что так правильно.

К утру лепёшка исчезла. Через несколько дней соседский мальчик, сын оружейника, бросил в меня камешек и сказал, что я странная. Камешек не долетел. Он упал в пыль у моих ног, мокрый, будто только что вытащенный из реки. Мальчик побледнел. Я тоже.

В тот день я впервые подумала: вода не просто отвечает. Она сердится, с того лета вода стала отвечать чаще.

Если я плакала, дождь начинался так тихо, что никто, кроме меня, его не замечал. Если я злилась, в чайной чашке расходились маленькие круги. Если я долго смотрела в канал, по поверхности проплывал лепесток сакуры — даже когда сакура давно отцвела.

Я никому не рассказывала. Взрослые не любили странности. Они и обычную жизнь выносили с трудом.

Мама всё чаще сидела за шитьём допоздна, перешивая старые кимоно так, будто ткань могла пережить перемены лучше людей. Бабушка перебирала письма от родственников из Эдо и каждый раз складывала их обратно, не давая мне прочесть ни строки. Иногда к нам приходили женщины в тёмных кимоно. Они пили чай, говорили о ценах на рис, о дороге на Киото, о чужих сыновьях, о тех, кому придётся выбирать сторону.

Когда разговор в доме становился слишком тихим, я уходила во двор. Под сакурой было легче дышать.

Воздух там всегда был чуть прохладнее, будто дерево держало в себе остаток весны и не спешило делиться им с остальным миром. Земля под ногами была мягкой, тёплой, с запахом сырости и старых корней.

Иногда в стволе кто-то постукивал. Тук. Пауза. Тук-тук. Я думала, это жуки. Или ветер, который заблудился внутри дерева. Но однажды мне стало любопытно.

Я подошла ближе, провела ладонью по коре — шершавой, живой, с тонкими трещинами, в которых застревала пыль и лепестки — и приложила ухо.

Сначала ничего. Только глухое, медленное биение — будто дерево дышало где-то глубоко внутри.А потом — шёпот.

— Она слышит? — тихий, сухой, не человеческий.

— Конечно, слышит. — возразил ему другой

— А если услышит слишком много?

Листья над головой чуть дрогнули, хотя ветра не было.

— Тогда вырастет.

Я резко отпрянула. Кора скользнула по щеке, оставив тонкую царапину. Сердце стучало так громко, что отдавало в горле.

Мне стало не по себе, и от этого — немного стыдно.

— Невежливо шептаться, когда человек рядом, — сказала я, глядя на дерево.

Секунда тишины. Потом ветви над головой мягко качнулись. Листья зашуршали — не резко, не от ветра, а как будто кто-то провёл по ним ладонью изнутри.

Пара лепестков сорвалась и закружилась вниз, медленно, почти лениво, задевая мои плечи и волосы. И в этом шелесте было что-то очень похожее на смех. Не громкий, шкодливый и точно не случайный.

#самурайскаяэстетика #японскийфольклор #духводы #японскаяэстетика #мистическаяромантика #книжнаяэстетика #магическийреализм

Глава 5.1 Желание быть нужным

Я росла и постепенно понимала: когда заканчивается эпоха, тишина становится громче любых барабанов. Даже когда никто не говорил, молчание было полным голосов.

У отца молчал меч, который он больше не выпускал из виду. У матери молчали письма, спрятанные в сундуке. У бабушки молчали имена тех, кто уже ушёл и мог не вернуться. У дома молчали стены, будто боялись услышать, какой флаг первым появится на нашей улице.

А у меня молчала вода. Но её молчание было другим. Оно было похоже на ожидание. Иногда, засыпая, я чувствовала, как под домом проходит тонкая прохлада. Она не пугала. Наоборот — укрывала лучше одеяла. Тогда мне снилась река. Не канал у храма. Другая. Широкая, старая, с ивой у берега.

Во сне я сидела у воды босиком, держала в ладони лепесток и ждала кого-то, хотя не знала кого. Просыпаясь, я всегда плакала. Не от грусти. От того, что не успела увидеть его лицо.

В тот год, когда мне исполнилось двенадцать, сакура снова зацвела раньше.

Бабушка сказала:

— Плохой знак.

Мама ответила:

— Просто тёплая весна.

А отец долго смотрел на ветви, потом на свой меч и ничего не сказал. А я стояла во дворе, подняв лицо к розовым цветам, и чувствовала, что все они ошибаются. Это был не знак беды.

И не погода, это было обещание. Я ещё не знала, кто его дал. Не знала, почему вода в канале каждый раз дрожит, когда я прохожу мимо. Не знала, почему странная девушка у храма иногда появляется на краю зрения и улыбается так, будто ей известно моё будущее.

Я не знала даже того, что за моей жизнью уже давно наблюдают не только люди. Но в тот день, под ранней сакурой, я впервые ясно почувствовала: где-то рядом есть тот, кто ждёт меня дольше, чем длится одна эпоха.

И почему-то мне стало совсем не страшно.

***

Мидзучи долго не понимал, что значит быть рядом.

Вода всегда была рядом со всем: с камнем, с корнями, с рыбой, скользящей у дна, с ладонями людей, которые наклонялись к реке, чтобы напиться. Но люди называли близостью что-то иное.

Он видел, как мать Акико поправляла складку её кимоно перед выходом к храму. Как бабушка дула на горячий чай, прежде чем подать чашку внучке. Как отец однажды задержал руку над её головой, будто хотел погладить, но вместо этого только поправил шнурок на её вороте и отвернулся.

Все они могли коснуться её. Просто протянуть руку — и коснуться.

Мидзучи не мог.

Он мог поднять туман. Мог повернуть дождь. Мог удержать мокрый камень, чтобы её нога не соскользнула. Но не мог убрать прядь волос с её лица, когда она засыпала под сакурой. Не мог сказать: ты устала. Не мог сесть рядом и молчать так, чтобы она знала — она не одна.

И всё же он учился. Когда Акико плакала, он видел, как люди отворачивались, чтобы не смущать её слёз. Тогда дождь начинался тихо-тихо, прикрывая её лицо от чужих глаз.

Когда она мёрзла утром у колодца, он вспоминал, как бабушка растирала ей ладони, и делал воду в ведре чуть теплее.

Когда она шла домой одна, он смотрел, как храмовый служка зажигал бумажные фонари у ворот, и оставлял в лужах их отражения ярче обычного, чтобы дорога казалась короче.

Это было мало. Слишком мало. Но всякий раз, когда Акико улыбалась — даже не ему, даже не зная, что он рядом, — вода под землёй становилась светлее.