Чтение онлайн

— Тот, кто считает, что молчание — это добродетель.

Вода под мостом дрогнула, совсем чуть-чуть. Будто услышала своё имя. Я посмотрела вниз.

— Вы тоже его знаете?

— Я знаю многих, кто притворяется туманом, дождём и чужой удачей.

У меня похолодели пальцы, но страха не было. Только странное, почти обидное чувство: будто о моей тайне давно знают все, кроме меня.

— Он человек?

Госпожа Лиса долго смотрела на меня. Улыбка на её лице стала мягче.

— Пока нет.

В тот вечер я шла домой через туман.

Он поднялся внезапно, густой и белый, закрыл крыши, заборы, бумажные фонари у лавок. В такие дни город казался не настоящим, а нарисованным тушью на влажной бумаге.

Глава 6. Русалка у супермаркета Life

Зимой я заболела после того, как три ночи подряд в доме принимали людей с дороги. Мужчины приходили мокрые, усталые, с грязью на подолах хакама и с новостями, от которых взрослые забывали подливать чай.

У меня был жар.

Комната то приближалась, то отдалялась. Потолок плыл, как вода. За окном шёл снег, первый в том году, мягкий и редкий. Ночью я проснулась от холода. Не от того, который пробирается под одеяло. От другого. Чистого. Белого. Почти красивого.

У окна стояла женщина. Я не закричала. Наверное, потому что во сне всё кажется естественным. Она была в белом. Волосы — длинные, светлые, как снег в темноте. Лицо спокойное, печальное. Слишком печальное для незнакомки.

Она смотрела не на меня. Куда-то вниз. Под пол.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она.

Половицы тихо скрипнули. В чашке у моей постели дрогнула вода. Женщина вздохнула.

— Упрямый.

Я хотела спросить, с кем она говорит, но губы не слушались. Она повернулась ко мне. Её взгляд был холодным, но не злым.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Тебя любят так, как любят только те, кто не понимает, что любовь должна отпускать.

Мне стало обидно. За него. Хотя я всё ещё не знала, кто он.

— Не надо, — прошептала я.

Женщина чуть приподняла брови.

— Что не надо?

Я сама не знала. Не надо жалеть, не надо предупреждать или не надо говорить так, будто всё уже решено. Но сил хватило только на одно:

— Он добрый.

В комнате стало тихо. Вода в чашке перестала дрожать. Женщина у окна посмотрела на меня долго-долго. А потом впервые улыбнулась, совсем немного.

— Значит, ты уже слышишь его.

Снег за её спиной закружился гуще.

— Тогда береги своё сердце, Акико. Оно понадобится вам обоим.

Когда я моргнула, у окна никого уже не было. Только на стекле остался узор инея — тонкий, почти прозрачный, похожий на цветок сакуры.

Утром я рассказала об этом бабушке. Не всё, только про женщину у окна.

Бабушка в это время растирала мне ладони тёплым полотенцем и ворчала, что у меня пальцы холодные, как у лягушки. Сначала она не поняла или сделала вид.

— Какая ещё женщина? — спросила она, не поднимая глаз. — В такую ночь даже собака из будки носа не высунет.

— Белая, — сказала я. — С длинными волосами.

Полотенце в её руках замерло, всего на миг.

— Ты опять спала без одеяла, — сказала бабушка слишком быстро. — Вот тебе и привиделось.

— Я не спала.

— Все больные дети говорят, что не спали.

Она продолжила растирать мои пальцы, но уже осторожнее. Большим пальцем провела по костяшкам, потом согнула каждый палец, будто проверяла, вся ли я ещё здесь.

— Она говорила с кем-то под полом, — прошептала я.

Бабушка подняла на меня глаза, и в них не было насмешки, только усталость. И страх, спрятанный очень глубоко.

— Что она сказала?

Я сглотнула.

— Чтобы я берегла сердце.

Бабушка долго молчала. Потом накрыла мои руки своими ладонями. У неё кожа была сухая, тёплая, пахла рисовой мукой, дымом и лекарственными травами.

— Сердце и без неё беречь надо, глупая девочка, — сказала она наконец. — Оно у человека одно. А бед у него всегда больше.

Она поднялась, подошла к старому ящику и достала маленький мешочек с солью. Завязка на нём была выцветшая, почти серая.

— Ложись.

— Бабушка…

— Ложись, сказала.

Она сунула мешочек под мою подушку, поправила одеяло у плеч, потом ещё раз — у ног, хотя я уже была укрыта.

— Если снова увидишь её, не зови по имени.

— Почему?

Бабушка села рядом на край постели. Дерево под ней тихо скрипнуло.

— Потому что некоторые имена открывают двери.

— А если она сама придёт?

Бабушка посмотрела в окно, где на стекле ещё держался бледный след инея. Потом осторожно провела по нему рукавом, стирая цветок.

— Тогда не смотри ей долго в глаза.

— Почему?

— Потому что она красивая. А красивое не всегда доброе.

Она сказала это строго, но пальцы её дрогнули, когда она убирала с моего лба влажную прядь.

— Ты боишься? — спросила я.

— За себя?— бабушка фыркнула. — Нет.

— А за меня?

Она не ответила сразу. Только наклонилась и поправила завязку на моём вороте, хотя та и так была завязана.

— За детей всегда страшнее, чем за себя.

Я хотела спросить, кто стоял между мной и той женщиной. Хотела спросить, почему вода в чашке дрожала. Почему бабушка знала больше, чем говорила.

Но она приложила ладонь к моему лбу.

— Горячая ещё, — пробормотала она. — Спи. Вопросы никуда не денутся. А вот силы — могут.

Она встала, задула лампу не до конца, оставив слабый огонёк, и уже у двери остановилась.

— Акико.

— Да?

Она не обернулась сразу, будто подбирала слова.

— Если ночью станет холодно… зови меня.

Не “духов”. Не “богов”. Меня. Я кивнула, хотя она этого не видела.

Бабушка раздвинула сёдзи и вышла в соседнюю комнату, где тихо потрескивали угли в очаге. Запах тёплого риса, дыма и трав потянулся следом за ней.