Чтение онлайн

— Нет, он бы не мог этого делать, но ты не поймешь, почему.

Мейсон отстранил женщину и начал спускаться по лестнице, насвистывая веселую мелодию.

Саманта с удивлением смотрела ему вслед.

Он даже не остановился у двери лифта, а продолжал спускаться по лестнице черного хода.

А Саманта осталась стоять, ожидая прихода лифта, но прождав минут пять, она сообразила, что забыла нажать кнопку.

А Мейсон спускался все быстрее и быстрее. Он прислушивался к гулкому эху своих шагов в каменной шахте лестничного проема. Вначале он шел, потом бежал, хватаясь на повороте за стойки перил, он чувствовал себя подростком, который бежит по лестнице, догоняя ускользающего от него приятеля.

У него даже появилось желание сесть на перила и съехать, но он понимал, что это не прибавит ему скорости. Только в детстве кажется, что когда едешь по перилам, то это быстрее, чем бежать.

Он слышал, как на поворотах его плащ хлещет по стенам, как шершавая штукатурка цепляется за ткань плаща.

А он бежал и бежал, по бесконечной лестнице, в груди бешено колотилось сердце, но усталости Мейсон не чувствовал.

Ему казалось, что в его груди бьется чужое сердце и его не нужно жалеть.

Внезапно лестница кончилась, и Мейсон оказался на заднем дворе. После полутемной лестницы весь мир показался ему бесцветным, выбеленным солнцем. Существовали не предметы, а лишь их контуры, очертания, пятна, лишенные полутонов.

Мейсон остановился, оглянулся. Ему показалось, что он впервые видит этот мир, впервые видит солнце, дома, автомобили.

Будто он возник из ниоткуда.

Он сильно зажмурил глаза и сжал ладонями виски так сильно, что от боли в глазах заплясали ярко–красные пятна. А он сжимал еще сильнее, заболели ладони, он ощущал напряжение мышц, чувствовал как дрожат напряженные до предела плечи.

А когда он открыл глаза вновь, то увидел неподалеку от себя девочку. Она придерживала руками велосипед и с опаской поглядывала на Мейсона.

Мейсон не мог отвести взгляда от белого, как мел, лица девочки. Он всматривался в него, и оно постепенно наполнялось цветом.

И тут Мейсон вздрогнул — глаза у девочки были пронзительно–голубые, более голубые, чем небо над городом, более глубокие, чем бездонный колодец. И он увидел маленькие золотистые искорки, сверкающие на радужной оболочке.

Девочка робко улыбнулась и Мейсон ответил ей такой же детской улыбкой.

— Не беспокойся, со мной все в порядке.

— А я и не беспокоюсь, — сказала девочка и покатила свой велосипед прочь от Мейсона.

Он стоял в испачканном известкой плаще, смотрел уже не на девочку, а на ее тень, скользящую по мостовой. Тень была смешной и нелепой, но самой странной была тень от вертящихся спиц — там, где свет чередовался с тенью. И Мейсон подумал:

«Вот они, лучи тьмы и лучи света, соединенные в одном колесе. Они совершают свой бесконечный бег, замкнутый в едином круге — и никуда из него не могут вырваться, хоть и делают вид, что куда-то стремятся и все в жизни меняют».

Блеснули, попав на солнце, обода велосипедных колес.

«Точно так сверкало обручальное кольцо на руке Марты Синклер. Это было тогда, когда она, сидя в проходе задымленного салона, распростерши руки искала погибшего сына. Она искала то, чего уже не было, чего уже невозможно было найти».

Мейсон медленно запрокинул голову и посмотрел на небо, но теперь оно не казалось ему пронзительно голубым. Небо было каким-то бледным, выцветшим и даже запыленным, как старое забытое всеми зеркало.

Просигналил, выезжая из-за угла, автомобиль, и Мейсон нехотя уступил ему дорогу.

Из автомобиля с заднего сиденья ему приветливо кивнула незнакомая женщина.

Уверенность в бессмертии. Признание. От кошмарных воспоминаний можно избавиться только вместе с жизнью. Модель самолета в картонной коробке. Телевизор ни в чем не виноват. Ночной разговор в автомобиле под шум дождя и блеск витрин.

За столом в гостиной дома Марии Робертсон царило гнетущее молчание.

Женщине уже было все известно о последней выходке Мейсона. Ей позвонил Питер Равински и они полчаса говорили о Мейсоне.

Доктор не сказал женщине ничего утешительного, он не видел никаких путей спасения Мейсона.

А из его слов выходило, что Мейсон становится все более и более неуравновешенным человеком, что уверенность в его бессмертии делается все более маниакальной.

Дик время от времени бросал на Мейсона короткие испытующие взгляды, ведь он слышал разговор матери и психиатра.

А Мейсон как ни в чем не бывало, ел, улыбался и делал вид, что совершенно не понимает, почему на него так пристально смотрят Мария и мальчик.

— Вы что-то хотите мне сказать? — спросил он, закончив ужин. — Если хотите, я могу ответить на любые интересующие вас вопросы, но мне кажется, что вы не сможете меня понять. Дело в том, что я и сам не могу объяснить, почему я делаю то или это, почему я совершаю тот или иной поступок.

Чтобы как-то разрядить обстановку, Мейсон повернулся к Дику и бодро спросил:

— Дик, а чем ты занимался в школе?

— А–а, все то же, — протянул мальчик. — Сегодня мы изучали Америку и Европу.

— Это, наверное, очень интересно?

— Да ничего интересного, как всегда. На прошлой неделе мы изучали Африку и Азию.

— Но тогда ты должен знать, где живут слоны.

— Слоны? — мальчик настороженно посмотрел на Мейсона.

— Ну, если вы изучали Африку, то я думаю, что тебе должно быть известно, что там живут африканские слоны. Они немного меньше по размеру, чем слоны, которые проживают в Индии.

— Конечно, известно, — мальчик поднялся из-за стола.

Он понял, что сейчас его начнут расспрашивать о школе, о занятиях, об отметках. А ему очень не хотелось сейчас разговаривать на эту тему. Поэтому он пожелал всем «Спокойной ночи» и ретировался в свою комнату.

А Мейсон и Мария остались сидеть за неубранным столом.

Мария резко поднялась из-за стола, стул чуть не упал, но Мейсон удержал его рукой.

— Я хочу поговорить с тобой, Мейсон. И поговорить очень серьезно.