Чтение онлайн

Я ничем не могу ему помочь. Я разочарован. Я ухаживал за ним и думал, что он выздоравливает.

Я подошёл поближе и осмотрел бродягу. Он был мне незнаком. Сомневаюсь, что кто-то в Риме назовёт его другом или родственником. «Что его убило?»

«Как обычно, — Зосима перепаковывала лекарства. — Холод. Голод. Пренебрежение.

Отчаяние. Жестокость. Это ужасное время года для бездомных. Всё закрыто; они не могут найти ни приюта, ни поддержки. Недельный фестиваль приведёт к тому, что многие будут голодать.

Я позволил этой тираде дойти до конца. «Но ты считаешь, ему должно было стать лучше?» Я опустился на одно колено, присматриваясь. «У него лицо потемнело. На него напали?»

Зосиме не ответил, и я снова поднялся. Тогда она сказала: «Конечно, возможно. Больные уязвимы. Лежа здесь, его могли пнуть случайные прохожие». «Или намеренно избить», – предположил я. «Следов серьёзного насилия нет». Я пристально посмотрел на неё. «Так ты смотрела?» Она посмотрела в ответ, открыто признавая, что почти ожидала обнаружить неестественную смерть. «Да, смотрела, Фалько». «Ты сказал «слишком много». Есть ли какая-то закономерность?» «Закономерность – смерть от жестокого обращения. Это норма для изгоев общества… Что ты хочешь, чтобы я сказала?» – внезапно и громко спросила она. Теперь настала моя очередь опешить. Затем её раздражение по отношению ко мне сменилось чем-то более печальным.

«Кто станет убивать бродяг и беглецов? Какой в этом смысл?» — «Ты знаешь своё дело, Зосиме». — «Да, знаю», — ответила она, всё ещё сердитая, но и подавленная. Было такое время года.

Я рассказал ей о пропавшем флейтисте и попросил ее присмотреть за мальчиком.

Он мог ей доверять. Казалось маловероятным, что он сейчас где-то на улице. Улицы были холодными, одинокими и довольно безлюдными. Я оставил её и пошёл домой пешком.

Если повезет, я найду теплую постель с приветливой женщиной в своем доме. В моем доме; даже тот факт, что он когда-то принадлежал моему отцу, придавал этому представлению дополнительную прочность. Теперь я был состоятельным человеком. У меня был дом, жена, дети, собака, рабы, наследники, работа, перспективы, прошлое, общественные почести, терраса на крыше с фиговым деревом, обязательства, друзья, враги, членство в частной гимназии – все атрибуты цивилизации. Но я познал бедность и лишения. Поэтому я понимал другой мир Рима. Я знал, как этот мертвый человек, лежащий на ступенях, мог пасть так низко, что ему стало слишком тяжело дышать. Или, даже если бы ему удалось продолжить, как другие оборванцы могли бы наброситься на него, потому что болезнь сделала его просто слабее и безнадежнее, чем они сами; вечные жертвы, которые наконец-то нашли возможность проявить свою власть. Лучший и худший вид власти – власть над жизнью и смертью.

Это были возвышенные мысли. Как и следовало ожидать от одинокого человека, спускающегося по пустой каменной лестнице среди изящных, величественных старинных храмов на одном из Семи Холмов Рима, мнящего себя в этот момент владыкой всего Авентина. Но я заметил, что Зосима отреагировал на смерть беглеца не возвышенными мыслями, а усталой покорностью. Она верила, что он выздоравливает, но боялась найти его мертвым, и это её угнетало. Я и раньше видел подобные чувства. Она испытывала усталость от жизни, свойственную тем, кто знает тщетность усилий. Город грязен. Многие не знают ничего, кроме страданий. Многие другие…

вызывают такие страдания, большинство из них сознательно.

Каким бы ни было её личное прошлое – вероятно, связанное с рабством и, конечно же, с бедностью, – Зосима была реалисткой. Она прожила достаточно долго, чтобы понять суровую жизнь на улице. Её работа с беглецами основывалась на опыте. Она никогда его не идеализировала. Она прекрасно понимала, что недоедание и отчаяние беглецов, вероятно, помешают ей; однако сегодня вечером она поверила, что дело было не в них. Я видела это.

Зосиме позволила мне увидеть ее страхи.

САТУРНАЛИИ, ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Шестнадцать дней до январских календ (17 декабря)

XXXVII

Когда я добрался до дома, уже близился рассвет. Ключ не подходил. Я был заперт снаружи.

Я сделал то, что мы с Петронием делали у него дома: обернулся на крыльце и посмотрел на пустынную улицу, словно это могло по волшебству открыть дверь за моей спиной. Как трюк, он не удался тогда и не удался до сих пор. Но я заметил кое-что. Не какой-то чёткий силуэт, а лишь намёк на более тёмную тень в тенях. Какой-то человек наблюдал за моим домом. Анакрит не терял времени даром.

Я напрягся. Моя рука лежала на извилистом хвосте могучего дельфиньего возбудителя, оставленного нам Па; прежде чем я успел потревожить соседей, я отпустил его, когда решётка загрохотала, а затем дверь отъехала в сторону. Один из легионеров ждал меня наверху. Это был Скавр. Отступая в сторону, чтобы пропустить меня, он украдкой кивнул в сторону того места, где я заметил наблюдателя. «У нас гости». «Заметил его. Я не хотел использовать чёрный ход; не нужно говорить им о его существовании. Кто-нибудь его хорошо рассмотрел?» «Нет, но Клеменс разместил человека на террасе на крыше на Оббо».

Нелепо. Анакрит следил за мной и моими людьми; мы следили за его. Так что несколько человек, которые могли бы отправиться на поиски Веледы, были заняты бесполезными делами.

«Пришли преторианцы и обыскали твой дом», — предупредил меня Скавр.

«Элена Юстина хочет обсудить это с вами». «Ущерб?» «Минимальный». «Что они о вас подумали?» «Мы все выпивали в «Трёх моллюсках»».

легионер признался: «К сожалению, люди снаружи наверняка видели, как мы возвращались домой позже».

«Анакрит знает, что вы прикомандированы ко мне. И, смею предположить, он догадывается, что вы все негодяи и пьяницы. Кстати, «Три моллюска» – это просто дыра. Если не хотите идти пешком всю дорогу до Флоры, попробуйте «Крокус» или «Галатею». Стражники сказали Елене, зачем пришли? – «Ищут её брата. Ты его поймал, Фалько?» – «Кто, я? Похитить государственного заключённого из дома главного шпиона?» – «Да, это шокирующее предположение… Надеюсь, ты спрятал его там, где его не будут искать», – сказал Скавр. Я отправился на поиски перекуса, но стражники-мародерки обчистили кладовую. Потом я лёг спать. Кровать была пуста. Я нашёл Елену в детской комнате. У Фавонии была лихорадка, и её всю ночь рвало. Елена, бледная и с опухшими глазами, вероятно, подхватила ту же болезнь. «Зачем я купила няню? Где Галена?»

«Слишком много хлопот, чтобы беспокоить её». Я отправила Хелену спать и взяла на себя управление. Это не входит в руководство для стукачей, но сидеть с больным ребёнком — хороший способ организовать время для размышлений. Между обтиранием разгорячённой головки, подачей напитков, поиском упавшей на пол куклы и…

Орудуя рвотной чашей, когда соблазнённые вами напитки снова устремляются вниз, вы обычно можете разработать план действий на следующий день, а затем расслабиться и обдумать то, что вы уже узнали по вашему делу. Конечно, этого никогда не бывает достаточно. Завтрак задержался; кому-то пришлось пойти за булочками, так как гвардейцы разграбили хлебницу. Мы с Хеленой провели время, споря о моём отказе сказать, где её брат. Если она не знала, на неё нельзя было давить.

Она этого не заметила. Мы ели молча. Наконец, Хелена прервала меня своими старыми вопросами: «Так где именно вы были вчера вечером и с кем пили?» На что я дал обычные ответы.

Она выбежала на улицу, чтобы заняться ежедневными делами, взяв с собой двух солдат по имени Лусий и Минний, а также слугу центуриона Катта.

Лентулл пошёл с ними, хотя ему предстояло незаметно смыться. Я тайком дал ему карту и мешок с деньгами, рассказал, как найти Юстина, и сказал, чтобы он оставался с ним, по возможности, неделю. «Я посылаю тебя, потому что ты его знаешь, Лентулл». «Это мило».

«Может, и нет. Может, это тяжёлая работа. Держите его дома. Ему велели залечь на дно, но ты же знаешь, какой он. Если кто и может заставить его оставаться на месте, Лентулл, так это ты. Принеси ему еду, питьё и всё остальное, что ему нужно; слоняйся по окрестностям. Что бы ты ни делал, не возвращайся сюда, вдруг тебя заметят люди Шпиона. Вот туника...» Легионеры были в штатском, что означало лишь, что вместо красных туник всем выдали одинаковые белые. Я дал Лентуллу коричневую. «Как только приедешь туда, переоденься, а потом иди к цирюльнику в конце улицы, где квартира». Штатная одежда для солдат также означала отращивание волос.