Чтение онлайн

– Абдурахман-Мангал!
– радостно восклицает именинник.
– Рахмат тебе, дедушка Хоттабыч!

– Именин-нич-коо-коо-ко!
– поздравляет Курочка.

Звёзды подмигивают мне, и я вижу их глаза: карие, тёмно-карие, янтарно-медовые, зелёные, синие, серо-голубые, бирюзовые. Они улыбаются, и я улыбаюсь им, и с нежностью зову по именам, звучащим музыкой души: Зухра, Зульфия, Джамиля, Зарина, Дарима, Аниса...

– Да у тебя целый астральный гарем!
– замечает Дельфийский Оракул, всевидящий и всезнающий сосед по койке.

Я-то думал, все уже спят. Уверен был, что сам вижу свой сон!

– Амритянин, - любопытствует Принцесса Датская, - у тя, чё, на Амре, правда, штоль, гарем?

– Давай-ка, - требует Курочка Ряба, - коо-коо... колись!

Отвечаю серьёзно:

– Эти гурии - мои модели.

– Поо-поо позируют, коо-когда сами хотят, да?
– продолжает расспросы Курочка.

И товарищ Нинель допытывается:

– А у вас там, товагищ, какой общественный стгой?

Приходится отвечать:

– Светское государство - конституционный султанат.

– А однополые браки, в законе?
– пристаёт Трёхфаллый.

– Богопротивное - вне закона!
– строго отвечает Абдурахман Мангал.

– Фи!
– морщит носик Принцесса: - Каменный век!

– У нас, - возражаю я, - законодательство весьма либеральное. Например, право полигамии гарантировано в равной степени для обоих полов.

– В смысле, чё, и тётки гаремы себе заводят?!

– Бывает и такоо-коо-кое, - отвечает за меня Курочка.

– Ya! Ya!
– посмеивается резидент Генри: - Sсhvedskaya semya.

– Товагищ, - теребит меня за плечо товарищ Нинель, - а ты, какого вегоисповедания?

– Адепт пастафарианской автокефальной церкви летающего макаронного монстра, - отвечает за меня Фаллос Сапиенс и отворачивается к стенке.

Мне не хочется ни с кем говорить, потому что мне тяжко и больно: на Амре осталась моя любовь.

– А что такоо-коо-кое любовь?
– спрашивает Курочка.

– Персонифицированное половое влечение, - объясняет ей фаллос сапиенс.
– Это когда вокруг сто разных петухов, а ты сохнешь по одному-единственному. Персонификация либидо...

Когда соседи по палате, наконец, угомоняются, я возвращаюсь в сады, подаренные мне в разное время Всевышним: Фатима, Хафиза, Саида, Гюльджан, Мехрибан, Айнур, Залидат, Джавгарад, Бешгюль, Наджават, Нафисат, Хадижат, Салима, Инзилля, Сонай... Чудесных мелодий моих картин более сорока! И среди них - ни одной худосочной. Они раскрываются предо мной, раскидываются волшебными странами с дивными достопримечательностями - умопомрачительными холмами, возвышенностями, долинами, теснинами, глубинами, благоуханными ущельями и ложбинами, прохладными родниками, горячими источниками, дремучими зарослями, шелковистыми лугами, дремлющими вулканами. А ещё магическим внутренним светом глаз, и играми красок в радужках...

– Да, чего стоит коо-коллекция природного эротического парфюма!
– добавляет Курочка Ряба.
– У ку-коо-коо... у куколки с монгольскими глазами цвета дождя нектар её цветка совершенно беспоо-поо бесподобен!

Это правда! Едва касаясь сокровенного источника её любви кончиками пальцев, я набираю божественный нектар и переношу к её лицу, чтобы вдыхать больше, покрываю им корни её волос у правого виска, и выше - по краю лба, а она смущённо, изумлённо и смиренно терпя, скромно улыбается. Её редкое имя - Айла-Буудай, что означает "Лунный-Свет-Над-Пшеницей" - меня завораживает. Ряба сейчас зачем-то напомнила мне эту - едва ли не самую сильную в моей жизни - боль и горечь утраты.

– Но было ведь терзание и поо-поо посильнее, - донимает меня зловредная курица.

Было другое. Может, из-за колдовства? Молодица звалась Гюлистан, в честь райского цветника. Нежными объятиями и бурными ласками она рождала во мне ощущение купания в инопланетном море, будто целующих меня разумных гладиолусов. Её крепкие плотные ноги, аппетитные бедра, весомые груди, округлые плечи, изумительной красоты точёное лицо, её чувственный рот - генитальное эхо страстных рубиновых врат - всё в деве рождало неодолимое Искушение и Вожделение. И Колдовство. Я так и назвал посвящённые Ей картины...

– А поо-поо потом?

– С максимализмом юности, с горячностью на грани глупости, с самоистязательной жестокостью я разорвал соединявшие нас артерии, нервы, жилы.

– И, что за коо-колдовство?

– В бокал с вином раньше она тайно капнула мне каплю своей крови. А через год после разрыва, не удержавшись, разболтала всё другой модели, красавице по имени Лали.

– Не будут счастливы коо-коо колдующие!
– рассудительно заметила Курочка и спросила: - А эти... модели, хоть иногда, расстилали молельный коо-коо коврик?

– Ну, в день не пять раз, как их матери, но раза по два - точно.

– И пгям, - удивляется товарищ Нинель, - хиджаб, никаб, чадгу снимают, чтоб, вот, так позиговать обнажённым телом?!

– Такоо-коо такова их коо-компенсация внутреннего протеста против демонстративного неравноправия поо-полов и традиционной поок-поок покорности при патриархате...

Не в силах более прислушиваться к беседе моих товарищей, глубоко засыпаю.

Искры в глазах ласковых муз гаснут, как небесные звёзды... а вместо них, вспыхивают две пары огоньков. Они похожи на фонарики светлячков... Огоньки приближаются... Но они... хищные! Моего Лучшего Друга неожиданно под одеялом кто-то хватает. Его хватают крепко, в четыре руки. Я резко просыпаюсь.

Это ночные надзирательницы - аллирожки в белых балахонах и шапочках - одна молодая, вторая повзрослее. Это Ада, и Старшая! Они кантуют наш теремок на каталку и катят в смотровую.

– Хотят поок-поок покататься без поо-посторонних! Поо-поо похотливые коо-кобылы!
– комментирует проницательная Курочка.
– Коо-когда Ада дежурит, она не зря внимательно рассматривает пленных, и напевает себе поо под нос:

Наступает ночь,

Зовёт и ма-анит,

Тыры-пыры, на-на-на-а-а...

После моего отчаянного, но обречённого сопротивления, аллирожкам удаётся стянуть с меня пижамные портки и пристегнуть специальным крепежом мои ослабленные манной кашей конечности к смотровой кушетке. Мы с Курочкой краснеем, а обе аллирожки охают в голос:

– О-О-О-О!

Ада ощупывает Абдурахмана Мангала сверху, снизу, со всех сторон, обжимает изо всех сил и так, и сяк, пробует согнуть влево-вправо, потом вправо-влево, но ничего не выходит. А Старшая, зачем-то, силится оторвать Маятники Вселенной, и шепчет диагноз: