Секрет горничной
Шрифт:
Венди уверяла, что кровотечение пошло из–за выбитого зуба. Но я совершенно уверена: зуб, выбитый тем, кто ее избивал, – это только малая часть всех травм на ее теле.
– Это всё из–за лекарств, – говорит она. – Я упала. А я принимаю препараты, разжижающие кровь. От них легко появляются синяки.
Она что, в зеркало не смотрела? Серьёзно думает, что я поверю в подобное «падение»?
На ней розовая ночная рубашка с цветочным узором – та же, которую я уже видела в корзине для белья в ванной. Только теперь на груди снова тёмные пятна крови. И это уже не первая окровавленная рубашка, которую я замечаю с тех пор, как переступила порог этого дома.
– Вам срочно нужно в больницу, – говорю я, наконец, с трудом подбирая слова.
– В больницу? – она вздрагивает. – И что они там сделают, интересно мне знать?
– Проверят, нет ли переломов.
– Ну, я не знаю… Я ведь говорю: со мной всё в порядке.
– Тогда вы сможете подать заявление, – добавляю я тихо.
Она смотрит на меня глазами, затенёнными синяками. Глубоко вздыхает и, кажется, морщится от боли. Неужели у неё сломано ребро? Я бы не удивилась.
– Послушай меня, Милли, – говорит она, наконец, и её голос становится почти шёпотом. – Ты не понимаешь, с чем столкнулась. Ты не хочешь в это ввязываться. Уходи. И забудь, что видела.
– Венди…
– Я серьёзно. – В её взгляде вспыхивает нечто новое – настоящий, животный страх. – Если ты хоть немного соображаешь, просто закрой эту дверь и уходи.
– Но…
– Уходи, Милли, – повторяет она, и в её голосе – отчаянная, пугающая настойчивость. – Ты ничего не знаешь. Просто уходи.
Я открываю рот, чтобы возразить, но она уже захлопывает дверь прямо перед моим лицом.
Послание яснее некуда. Что бы ни происходило в этом доме, Венди не хочет помощи. Она не хочет, чтобы я вмешивалась. Хочет, чтобы оставила всё как есть. Занялась своей жизнью. И не лезла туда, куда не просят.
Проблема в том, что я никогда не умела игнорировать проблемы такого рода.
Глава 21.
В 2007 году известный скрипач Джошуа Белл, недавно распродавший все билеты по сто долларов на свой концерт, выдал себя за уличного музыканта. Он стоял на станции метро в Вашингтоне – в джинсах и бейсболке, играя ту же самую музыку, что и в концертном зале, на скрипке ручной работы стоимостью более трёх с половиной миллионов долларов.
– Вряд ли кто–то даже остановился, чтобы послушать, – говорит доктор Киндред, обращаясь к переполненному лекционному залу. – На самом деле, когда дети пытались остановиться, чтобы послушать музыканта, родители тащили их дальше. Этот музыкант собрал аншлаг в Бостоне, но в тот день на станции метро только около пятидесяти человек остановились ненадолго, чтобы бросить доллар в футляр. Как вы это объясните?
После короткой паузы девушка из первого ряда поднимает руку. Она всегда охотно отвечает.
– Думаю, это отчасти потому, что красоту труднее распознать в повседневной обстановке.
Я каждый день езжу на метро из Бронкса в город. Там часто играют уличные музыканты, пока я жду поезд. Станция у моего дома пропахла мочой, и я стараюсь не задумываться, почему. Но если кто–то играет музыку, пока я стою на платформе, – день уже не кажется таким плохим.
Я бы остановилась послушать Джоша Белла. Возможно, даже положила бы доллар в его футляр. Хотя каждый доллар для меня на счету.
– Хорошо, – говорит доктор Киндред. – Есть ещё идеи?
Я колеблюсь, прежде чем поднять руку. Обычно я не участвую в обсуждении – я старше всех в аудитории лет на десять, не считая профессора. Но, похоже, никто не собирается отвечать.
– Люди не хотели ему помогать, – говорю я.
Доктор Киндред кивает, проводит рукой по щетине на подбородке.
– Что вы имеете в виду?
– Ну… – начинаю я, – у него был открыт футляр, где лежали монеты. Люди решили, что он просит денег. А раз не хотели помогать, то просто игнорировали. Если бы остановились – пришлось бы признать его нуждающимся. А они не хотели этого.
– Ага, – произносит он. – Значит, человечество не так уж любит красоту, если она ассоциируется с необходимостью кому–то помочь.
Он всё ещё смотрит на меня. Я чувствую, что должна что–то добавить.
– По крайней мере, пятьдесят человек остановились. Значит, всегда бывают исключения.
– Верно, – кивает он. – Исключения всегда бывают.
Я бы остановилась. Я всегда останавливаюсь. Я не умею проходить мимо. Даже когда следует пройти.
После лекции, как только я выхожу из здания, замечаю знакомое лицо. Я немного удивлена увидеть Эмбер Дегроу – женщину, уволившую меня после того, как её малышка не переставала называть меня мамой. Хотя, пожалуй, больше всего меня поражает то, что она катит перед собой коляску с маленькой Олив внутри. Девочка грызёт какую–то игрушку, запиханную в рот до упора, пальцы у неё липкие от слюны.
Когда я работала у Эмбер, та никогда не гуляла с дочерью. Так что, наверное, это хорошо. Для них обеих.
Я почти решаю свернуть за угол, чтобы избежать неловкой встречи. Но слишком поздно – Эмбер замечает меня и, сияя, машет рукой.
Похоже, она напрочь забыла, что уволила меня.
– Милли! – восклицает она. – Боже, как здорово тебя видеть!
Правда? Потому что в прошлый раз она говорила совсем другое.
– Привет, Эмбер, – говорю я и готовлюсь к вежливой беседе, как к неизбежному злу.
Она останавливается рядом, отпускает ручку коляски и поправляет блестящие, клубничного оттенка волосы. Сегодня она вся в коже – кожаные брюки, заправленные в высокие сапоги, и кремово–коричневый кожаный плащ. Вся такая глянцевая и выверенная.
– Как ты? – спрашивает она, склоняя голову, словно я какая–то ее старая знакомая, а не женщина, которую она выставила за дверь. – Всё хорошо?
– Прекрасно, – говорю я сквозь зубы. – Просто замечательно.
– Где ты сейчас работаешь?
Я не хочу рассказывать ей о своей жизни. Достаточно с меня одной ошибки – она уволила меня по самой нелепой причине. Я ей ничем не обязана.
– Да так, подрабатываю кое–где, – отвечаю я.
– Я видела тебя на днях, – говорит Эмбер. – Ты заходила в то старое здание на 86–й улице. Там же живёт Дуглас Гаррик, верно?
Я замираю, удивлённая тем, что она в курсе. Хотя, зная этих богатых людей, неудивительно услышать подобное – в их кругах все всё о всех знают.
– Да. Теперь я работаю на Гарриков.