Чтение онлайн

– Про информатику что-то спрашивала.

– А смеялась чему?

– Я не знаю. По телефону разговаривал. Оборачиваюсь, а этот придурок мою Лесенку лапает. Не с твоего ведь согласия?

– Типа шутка?

– Немножко.

Он выруливает с парковки и отвечает на звонок. Обсуждает работу, я не слушаю, смотрю в окно. Незаметно ощупываю рот. Даже если бы Антон ударил меня, не удивилась. Верю, у него сильный стресс. Но рукораспускание не оправдывает. Ты либо никогда, либо для тебя норма, и ни при чем внешние моменты какие-то.

Викин Стас, кстати, однажды ударил девушку, бывшую. За то, что она аборт сделала. И Саша тоже. За измену.

На улице моросит дождь, капли на стекле, шелест шин по мокрому асфальту и Сережин голос действуют, как седативное. И люди - забвенье под мощной дозой снотворного, растянутое на километры невнятное пятно. Тихо играет радио и все в струну.

Можно было не уезжать, не так мне и плохо. Мне холодно просто. Не от погоды, а в общем. Даже солнце Ибицы не согрело бы.

Хотя…

Вру конечно, вкатит, давайте его сюда.

Паркуемся у папы во дворе.

Сережа запирает машину и запоздало вспоминает:

– В магазин нам надо?

– Неа, - тяну его за руку. В подъезд, быстрей. А то волосы намокнут и пушок будет. А у меня и так с утра разыгрался комплекс ущебрности.

На кухне он хозяйничает, как дома. Сажусь на подоконник и наблюдаю. Он достает лед из морозилки. Прозрачные кубики - мой повод позвать его с собой. Ухаживать за пострадавшей, ну да. Так бы ему и подниматься необязательно было.

Он вытряхивает лед в полотенце. Сворачивает его и подходит ко мне.

– Сама?

– Ты.

– В больницу точно не надо?
– прикладывает ткань к моей щеке. Еще холоднее. На что я себя обрекаю. Мотаю головой.

Он смотрит в окно за моей спиной, в мокрый двор, а я смотрю на него, он очень грустный. Каково, вообще, таким людям, как он, всегда планку настроения в облаках держать?

Как папа.

Один раз в жизни видела, что этому человеку реально плохо. Уже после развода. Пришла без предупреждения, а он вот тут, на кухне, один пил водку. Он пьет-то нечасто. И водку тем более. Он плакал вроде, не решилась посмотреть, только спину его видела. Вернулась в коридор и специально громко раздеваться начала, чтобы он услышал. И он бухло убрал. Но глаза в холодильник не засунуть.

– Мама умерла от туберкулеза, - говорит Сережа. Вздрагиваю от неожиданности. Он переводит взгляд на меня.
– Пять лет назад, седьмого марта.

Молчу. Сказать “очень жаль”, так это не передаст всего, а больше ничего из горла не лезет, ком только.

– В этом году, так же седьмого марта я тебя увидел, - продолжает.
– У тебя глаза такие же синие. Как у нее. Сначала не просек, злой был, из-за родителей, помнишь, говорил? Позже дошло. Что одну любимую женщину кто-то забрал. А вторую показал. Ну, судьба, верю я. Ее нет, но любовь-то осталась. Ты вторая и последняя, - он замолкает. Подумав, добавляет.
– А, может, еще третья будет. Мы же не предохраняемся, - хмыкает. Снова собой обычным становится, улыбается.
– Так тебе достаточно? Ответил на вопрос?

Полотенце со льдом мокрое, вода стекает по капельке мне на колени. У меня так сердце стучит громко. Он сдается, второй раз. По-честному все, снова, на доверии, по глазам видно, они нереальны. Не знаю, видно ли по моим, что для меня никогда больше ничего важнее этого не будет. Что лучше голову об стену разобью, чем ему плохо сделаю. Тянусь к его лицу, обнимаю за шею, и за бедра, ближе к себе, целую сама, все, Испания в пролете, в сердце солнце жарче, и всё ему.

Его отрывают от меня одним махом, резко, грубо. Сразу ощущаю, как челюсть сводит. Распахиваю глаза, и с трудом фокусируюсь на красном разгневанном лице.

– Папочка? Привет.

Бдыщ ды-дыщ.

Папа его не знает, но уже заранее готов прибить.

Конечно, он в курсе, что мы с Антоном, и тут вдруг застаёт на своей кухне левого чела, который меня сжимает, как губку, он думает, что я девочка маленькая, и надо срочно меня вразумить.

И убрать раздражитель.

Папа тащит его на выход.

Спрыгиваю с окна и несусь за ними, торопливо говорю:

– Пап, ты не так понял. Это Сережа. Сын маминого мужа.

Да-а-а.

Провальная презентация.

Но у меня совсем нет времени накидать фразы для мягкой подачи. Как ни крути, Сережа остаётся сыном Ильи. Врать бесполезно тут. Правду-матку с плеча.

Папа внимательнее смотрит на Серёжу, держит за шкирку, но от неожиданности анонса разжимает пальцы, и тот выворачивается из его захвата.

– Не понял, - папа пришибает меня к полу одним своим видом. Каток по асфальту, и я уже лепёшка.
– А Антон?
– глупо спрашивает. До него или не дошло, или… Не дошло.

– Владислав, вы не горячитесь, - Сергей морщится и потирает шею. В папочкиных тисках едва избежал перелома.
– Мы с вашей дочерью вместе.

Он моргает, смотрит на Сергея, на меня. Не верит, хрустит пальцами. Рембо, ему бы главную роль в боевичке, органичнее впишется, здесь только кухня и мы, воображаемую базуку откинь, папочка.

– В его взгляде патроны. Как Сильвестр Сталлоне. Он убьет меня наповал, - напеваю, чтобы разрядить воздух.

– Он застрелит насмерть, - подхватывает Сережа. Тоже эту песенку знает, мой сладкий.
– Обсудить хотите?
– спрашивает он у папы.

– С дочерью, - папа снова хватает его за воротник, тащит в коридор, - вон из моего дома!

Оу, фраза, как из сериала.

– Папа, прекрати!
– держусь за его рубашку, пытаюсь затормозить, но он танком прет к входной двери.

– Вы предвзяты, - Сережа поворачивается и сжимает его плечи, так же готов открыть филиал бойцовского клуба. Ему не дают слово, сразу вынесли приговор и он злится.
– Давайте, вышвырнем меня, только не изменит это ничего, - он издает протяжный свист.
– Гудок слышали? Поезд ушёл, все.

– Шутить ещё будешь, клоун?
– папа настолько не в себе, словно забывает, что перед ним соперник в разы слабее, и, вообще, я тоже здесь, и стану свидетелем кровавой расправы. Он встряхивает его, пытается вытолкнуть из квартиры, но Сережа отстаивает нас, не боится идти против него, не сдерживает силу, и начинается заварушка.

Мне и смешно, ибо это абсурд, и страшно одновременно, пролезаю под папиной рукой, криком прошу сбросить скорость. Оказываюсь между ними живым щитом, они не смотрели на меня раньше, в мужских разборках бабский визг идёт фоном, а не стоп-краном, но тут вынуждены остановиться, иначе меня заденут. Прижимаюсь к папе спиной, отталкиваю Серёжу, у обоих тяжёлое дыхание и неприятие друг друга. У меня нет времени осознавать, насколько это грустно, потом, когда-нибудь потом утрясем проблему.